Ни один лонгрид я не готовил так долго, как этот лонгрид по заявкам читателей. Он начался с вопроса “Что на самом деле происходит с Китаем в последние годы?” Я очень давно интересуюсь Китаем и прочёл достаточно книг и статей про его прошлое и настоящее, чтобы написать ответ сразу, за пару дней. Но одновременно достаточно для того, чтобы понимать, что этот ответ будет неполным и однобоким, а чтобы ответить на вопрос хорошо, мне нужно разбираться дальше. Пытаясь это сделать, я прочёл ещё десяток книг и несчитанное количество статей и даже, неожиданно для себя, выучил больше сотни иероглифов. Но чем глубже я погружался в тему, тем больше я понимал, что вопрос “Что происходит?“ ей не адекватен.
Почему нас вообще интересует, что происходит в Китае? Почему мы задаём этот вопрос так часто, но при этом нас куда реже занимает то, что на самом деле происходит в Мексике, Кении и Индонезии? Да, Китай очень большая и важная страна. Но Бразилия или Индия тоже большие и важные страны, и они интересуют нас гораздо меньше Китая.
Ответ очевиден: Китай за последнее время стал главным конкурентом Запада во всём, от геополитики до технологий.
Но не только в последнее время.
У Запада и раньше, у Европы, было много серьёзных конкурентов: Персия в античные времена, арабы после падения Римской империи, османы в средние века, СССР в 20-м столетии. Все они продержались по историческим меркам недолго, век-два, максимум пять. Но Китай остаётся таким конкурентом уже 2,5 тысячи лет. В отличие от персов, арабов или турок, Европа не вступала с ним в прямое столкновение до середины 19-го века, в один из периодов его слабости, но на своём конце континента он почти всегда был не меньшей, а то и большей силой, чем европейские страны на своём.
Так что настоящий вопрос — не “что?“, а “почему?“ Почему Китай — такая устойчивая цивилизация? Почему он каждый раз возрождается из пепла? Почему он стал главной угрозой для Запада?
Почему Китай?
Нормально ответить на этот вопрос невозможно в одной, даже очень большой, статье: тема, ужатая до такой степени, превратится в карикатуру. Поэтому одна статья по заявкам читателей разрослась в серию из нескольких. Я не знаю точно, сколько их будет, но скорее всего три или четыре. Даже в таком объёме ответ будет упрощённым — чтобы включить все нюансы, нужна книжная, а не статейная серия. Но, надеюсь, этот ответ будет достаточно глубоким и сбалансированным.
I. Конец истории
Май 1989 года был лучшим месяцем 20-го века. Самым светлым и полным надежд. Он начался символически: 1-го числа власти пока ещё социалистической Венгрии начали снимать колючую проволоку на границе с капиталистической Австрией. И поехало: 11 мая начался вывод советских войск из Восточной Германии, 17 мая тоже ещё коммунистические польские власти вернули Римско-католической церкви конфискованную у неё в 1950-х собственность, а 21 мая в Москве, в Лужниках, прошёл первый легальный массовый митинг оппозиции, на котором выступил ещё недавно опальный Сахаров.
Но пиком надежд на свободу, и этого мая, и всего века, стало 24-е число.
В СССР в этот день собрались на предварительное заседание представители фракций 1-го Съезда народных депутатов СССР, существенная часть которых, впервые в истории Советского Союза, была избрана свободным голосованием. Стало ясно, что этот Съезд, на который миллионы людей не только в СССР, но и во всём мире, возлагали огромные надежды, действительно состоится — до последнего момента далеко не все были в этом уверены. В тот же день советское телевидение впервые показало финал Кубка европейских чемпионов по футболу.
В Пекине 24 мая 1989 правительственные войска, которым был дан приказ разогнать протестный лагерь на площади Тянаньмэнь, остановились перед возведёнными протестующими баррикадами, не решаясь стрелять в народ. Через несколько часов правительство приказало войскам отойти в казармы, а студентам пообещало покончить с цензурой в СМИ.
Ещё чуть-чуть — и этот день можно было бы объявлять Всемирным днем победы демократии.
Чуть раньше, когда в СССР уже прошли первые свободные выборы и протесты на Тяньаньмэнь уже начались, — в тексте вскользь упоминается и то и другое, — философ Фрэнсис Фукуяма написал свою теперь уже печально знаменитую статью “Конец истории?“ и отослал её в журнал The National Interest.
Вопросительный знак в названии был знаком вежливости. Фукуяма ничего не спрашивал, он утверждал. Утверждал, что либеральная идеология победила все остальные и впервые в истории осталась без конкурентов — может, и не навсегда, но очень и очень надолго.
Журнал выходил раз в квартал, и статья вышла уже в летнем номере, когда всем уже стало ясно, что конец истории придётся отложить.
То, что либеральная модель не прижилась в России, мир осознал лишь через два с лишним десятилетия, когда Путин пошёл на третий срок, хотя изнутри это можно было понять и раньше, ещё в 1990-х: сигналов было достаточно. С Китаем холодный душ пролился быстрее. 2-го июня Дэн Сяопин приказал убрать протестующих с площади, по возможности без применения армии, но при необходимости любыми средствами.
На следующий день, чуть позже полудня, полиция попыталась разогнать студентов с помощью слезоточивого газа, но те камнями обратили полицию в бегство. Вечером того же дня правительство по радио призвало жителей Пекина не выходить на улицы, и войска начали продвигаться к возведённым на подступах к площади баррикадам. В солдат опять полетели камни и коктейли Молотова. В ответ те начали стрелять. Жертвы множились с обеих сторон, но силы были неравны. В пол-второго ночи войска вошли на площадь. Студенты, поняв, что их дело проиграно, начали уходить. К 9 утра площадь была очищена. Знаменитая фотография с человеком, блокирующим путь колонне танков, была снята уже на следующий день, 5-го июня, когда танки возвращались на базу через пустую площадь. Мужчина преграждал им путь несколько минут, потом пообщался с экипажем головного танка и ушёл. Ни журналистам, ни китайским спецслужбам так и не удалось установить его личность.
В ночь с 3-го на 4-е, по разным оценкам, погибло от двухсот до трёх тысяч студентов и около 20 солдат и омоновцев. Большинство из них — не на самой площади, а на ведущих к ней улицах. В тот же день, 4-го июня, Дэн Сяопин, формально уже не занимавший высших государственных и партийных постов, но продолжавший руководить Китаем, решил отправить в отставку поддержавшего студентов и выступавшего за политическую либерализацию страны генсека КПК Чжао Цзыяна. Официально об отставке объявили через 20 дней, 24-го июня. Остаток жизни Чжао Цзыян провёл под домашним арестом. На объявленной им в октябре 1987 года политической реформе, предполагавшей отделение партии от государства, поставили жирный крест.
Экономические реформы после события на Тяньаньмэнь тоже резко затормозили. Консервативная часть политбюро даже попыталась развернуть их назад. Но после трёхлетней политической борьбы и пропагандистского тура формального пенсионера Дэна Сяопина по югу страны они возобновились с новой силой, и даже радикальнее, чем раньше. Благодаря этим реформам китайская экономика четыре десятилетия росла с беспрецедентной скоростью. К концу 2010-х Китай по экономической мощи вплотную приблизился к США, а по некоторым показателям даже их обогнал. Ещё раньше 21-е столетие начали заранее называть “китайским“. У США впервые с конца Холодной войны появился реальный конкурент. Либеральная демократия рано праздновала победу: история, не успев закончиться, снова запустила мотор.
Да и почему она должна заканчиваться? В мире ещё не было времени, когда одна идеология или государственная система полностью побеждала другие на глобальном уровне. Даже если верить в непрерывный общественный прогресс, нельзя не заметить, что этот прогресс регулярно обращается вспять, пусть и на время. И уж тем более, если мы считаем этот прогресс непрерывным, история не может закончиться. Верить, что мы живём во время, когда это должно случиться впервые, что мы изобрели самую совершенную из возможных систем, которую уже невозможно улучшить, было бы непростительной спесью. Можно, вслед за древними, считать, что история ходит по кругу. Можно, взяв пример с людей эпохи просвещения, верить, что она движется вперёд. И в том, и в другом есть внутренняя логика. В конце истории её нет, если только этот конец не является концом человечества.
II. Новая угроза
Новый конкурент США выглядит гораздо опаснее старого, по крайней мере из сегодняшнего дня.
У СССР были свои преимущества перед Китаем. Китай одинок: у него нет ни союзников, ни сателлитов. У СССР были и те, и другие: вынужденные сателлиты в Восточной Европе, которые были бы рады выбраться из под его ига, но не могли, и реальные независимые коммунистические союзники во Вьетнаме, на Кубе и в других странах Азии, Латинской Америки и Африки. У СССР была идеология, привлекавшая сотни миллионов людей во всём мире. У СССР была искренняя пятая колонна на Западе, не отказывавшаяся от советских денег, но готовая продвигать его интересы и за идею. У Китая ничего из этого нет. Свой геополитический блок он сформировать не смог, “социализм с китайской спецификой“ — просто красивое название для капитализма без демократии, и китайская пятая колонна на Западе, хотя несомненно существует, работает только за кэш.
Но у Китая есть то, чего никогда не было у СССР: хорошо работающая рыночная экономика и способность реально конкурировать с Западом в технологических областях. Буквально во всём, кроме ядерной энергетики и космоса (то есть атомных боеголовок и баллистических ракет), СССР отставал от США, Японии и Германии на несколько десятилетий. Китай вряд ли хоть где-то отстаёт больше, чем на 10-15 лет, и быстро сокращает этот разрыв, а много где уже и опережает.
И, главное, чего с СССР не было и в помине, Китай так глубоко интегрирован в западные логистические цепочки, что если он решит перекрыть экспортный кран, большинство западных производств, включая военные, просто остановятся. При этом сам он почти самодостаточен — Китай производит уже большую часть того, что нужно его промышленности, и усиленно работает над тем, чтобы производить всё и достичь полной технологической автономности. Трамп в начале второго срока поставил такую же цель для США, но Си объявил её на десятилетие раньше и продвинулся в этом гораздо дальше.
Впервые за много десятилетий соревнование двух политических систем стало действительно интересным.
Но настолько ли эти системы друг от друга отличаются?
Давайте попробуем посмотреть на них отрешенным, непредвзятым взглядом пришельца из космоса или путешественника во времени. Или буддистского монаха. Как гласит название популярной книги Сюнрю Судзуки, “Ум дзен — ум начинающего“. Попробуем взглянуть на США и Китай так, как будто мы о них ничего не знали.
Но сначала определим, о каких именно системах мы говорим.
III. Третий путь
Экономических систем в истории было три: капитализм, коммунизм и так называемый “третий путь“, для которого есть и другое название: фашизм.
Мы обычно считаем, что коммунизм появился после капитализма, но на самом деле было наоборот. Первой из известных историкам экономических систем был именно коммунизм. Не такой коммунизм, как в книжках, — от каждого по способностям, каждому по потребностям, — а настоящий, безжалостный коммунизм. Первые письменные источники из Древнего Шумера и Древнего Египта показывают общества, в которых фактически не было частной собственности, не считая “приусадебных хозяйств“ и мелких ремесленных мастерских. Главный продукт — зерно — принадлежало властям. Они забирали у крестьян львиную долю урожая, а потом распределяли его среди подданных.
Настоящая частная собственность начала появляться позже, с вторжением в Месопотамию кочевых хеттов, аккадцев и особенно амореев. С них начался известный нам “третий путь“ (хотя на самом деле он наверняка начался раньше): экономика, основанная на частной собственности, но с большим участием государства, решающим, кому, чем и как заниматься, перераспределяющим ресурсы (в первую очередь землю) и мобилизующим огромные массы подданных на военные и строительные проекты.
Первыми капиталистическими государствами, где государство почти не участвовало в экономике, были, вероятно, древнегреческие полисы. Но и там система была смешанной: строительство храмов, акведуков и других крупных проектов финансировалось из общественных денег или полу-принудительных пожертвований. Похожая система действовала и в Голландской республике. Настоящий капитализм, где государство почти не участвовало в экономике, впервые появился в Англии в начале 18-го века и в США на столетие позже.
Он был невероятно успешным, подарив нам промышленную революцию и беспрецедентный рост уровня жизни, но был съеден политической системой в начале 20-го века.
Сейчас его не существует. Почти любая экономическая система в сегодняшнем мире, за исключением коммунистических Кубы и Северной Кореи — это тот самый “третий путь“, где существуют частная собственность и рынок, но государство активно участвует в экономике. И в западных странах с так называемыми “социальными государствами“ оно участвует в экономике больше, чем в большинстве стран мира. Принято считать, что в США или Германии больше капитализма, чем где-нибудь в Африке или Азии, и поэтому они так успешны. Нет, капитализма, если понимать его как долю частного сектора в экономике, там меньше, а успешны они потому, что там, в отличие от большинства стран мира, есть правовое государство.
Пока в западных странах было больше капитализма, они были ещё успешнее, но это — дела давно минувших дней.
По первой классификации и США и Китай — системы “третьего пути“, с частной собственностью и рыночной экономикой, но огромным участием государства. В США оно, возможно, даже больше: там власти, по данным МВФ, тратят 37,2% ВВП, в то время, как в Китае — “только“ 32,95%. Налоги в США составляют 24,8% ВВП, а в Китае — 22,1%. Но по другим показателям капитализма в Китае меньше: частный бизнес там генерирует только 60% ВВП (очень большую долю экономики составляют предприятия, принадлежащие государству), а в США — 87%.
Второе разделение — политическое. Древние греки делили государственные системы на три категории: демократия, где власть принадлежала всему народу, олигархия, где она принадлежала меньшинству, и монархия либо тирания, где она была сосредоточена в руках одного человека. То, что греки называли “демократией“, не было похоже на то, что называем демократией мы — в демократических полисах у каждого гражданина было право голоса по любому вопросу, и никакой верховной власти не было в принципе.
Современную западную систему древние назвали бы “олигархией“, или, в случае республик с сильной властью президента, как в США, смешанной системой с элементами олигархии и монархии. Подробнее я писал об этом здесь, здесь и здесь. Китай по этой классификации — типичная тирания, хотя всего каких-нибудь десять лет назад он был олигархией.
Похожи они и ещё по одному критерию: наличию социальных лифтов. И в США, и в Китае любой человек вполне легально и не прибегая к насилию может дорасти до главы государства. В США для этого нужно выиграть президентские выборы, в Китае — вступить в Компартию и дорасти до самого верха её иерархии, но и там, и там дорога открыта: пробиться наверх при соблюдении правил игры может любой человек, а не только представитель одной или нескольких благородных семей, как было в средневековье, хотя представителям “аристократии“, то есть детям уже занимавших высокие должности отцов, и там, и там это сделать легче.
В общем, с точки зрения беспристрастного наблюдателя, обе страны довольно похожи, как в экономике, так и в политике.
Похожи, но не идентичны. Главных различий два. Первое — наличие правового государства в узком смысле этого слова. Не столько даже самих прав, например свободы слова и свободы собраний, сколько того, способны ли граждане успешно защищать в суде свою собственность и свободу, если государство решило их отобрать. Второй — то, что новая институциональная экономика называет “открытым порядком социального доступа”, при котором все люди могут, не спрашивая разрешения государства, создавать любые организации для защиты своих интересов. В Китае ни того, ни другого нет, в США — есть.
Какая из этих двух систем является более успешной?
Чтобы ответить на эти вопросы нужно для начала понять, что значит “успешная“.
IV. Успех
На Западе принято считать, что успешной является та система, которая может обеспечить населению хорошую жизнь. Что такое “хорошая жизнь“, многие понимают по-разному, — некоторые левые считают идеальным государством Кубу, — но дело даже не в этом, а в том, насколько хорош сам критерий.
Китайцы в начале 12 века нашей эры жили, вероятно, лучше всех в мире. Но это не спасло их от нашествия монголов, в результате которого по современным оценкам погибли порядка 40 миллионов китайцев. Одних просто убили — монголы, как и в других регионах, вырезали население целыми городами, — другие погибли от голода и эпидемий. И это не считая изнасилованных, искалеченных и ограбленных. Вероятно, все эти жертвы предпочли бы жить в государстве, которое больше их обирает, но лучше их защищает.
Другой популярный критерий успешности — способность распространить свой контроль на как можно большую территорию. По этому критерию самым успешным государством была как раз Монгольская империя Чингисхана. Но можно ли считать успешным государством то, что продержалось всего полвека, распавшись после смерти его внука Мункэ на четыре ханства, каждое из которых тоже прожило недолго, всего лишь 100-150 лет — ничто по историческим меркам?
Может быть, успешным является государство, которое существует дольше других? Тоже сомнительно. Многие виды черепах живут вдвое дольше людей, но можно ли сказать, что черепахи успешнее, чем люди? Да и среди государств… Знаете, какое государство непрерывно существует на свете дольше всего? Нет, совсем не Китай, он даже не в десятке: существование китайского государства прерывалось множество раз. Это Датское королевство. Оно непрерывно, без кровавых смен режима в результате войн и революций, существует уже больше тысячи лет, с 965 года. Даже при немецкой оккупации во время Второй мировой войны там мало что поменялось. В 1943 году там даже прошли свободные парламентские выборы, на которых победили социал-демократы, а местные национал-социалисты получили только 2,1%. В 965 году у датских королей было, конечно, побольше власти, чем сегодня, но и тогда власть короля не была абсолютной, и смена политической системы страны происходила не как серия революций, а как постепенная и относительно мирная эволюция.
Дания — прекрасная страна, если не считать цен, налогов и климата, но можно ли считать её самой успешной на планете? Вряд ли.
Возможно, нам стоит обратиться к теории эволюции? Она считает успешными организмы, лучше других передающих свои гены. Что это может значить в случае государства? Разные вещи.
Например, долгосрочное культурное влияние. С этой точки зрения самыми успешными государствами на планете являются Древний Рим и Афины. Рим был огромной империей, Афины — крошечным полисом, но римская теория права и древнегреческая философия через две с лишним тысячи лет остаются краеугольными камнями современной цивилизации, и не только западной. В спину им дышат Иудея, Аравия и Индия, оказавшие огромное влияние на мир через родившиеся там религии. Сегодня это влияние уже не так велико, но несколько сотен лет назад оно не уступало ни Риму, ни Афинам, и даже их превосходило. Сразу за ними можно поставить Венецию, Нидерланды и Англию. По сравнению с шестью предыдущими они очень молоды, и говорить о их долгосрочном влиянии может быть ещё рано, но они породили современный капитализм, современную модель демократии и научно-техническую революцию. Замыкает десятку Китай, вдохновивший современную бюрократию.
Другой пример — прямое размножение, когда государство порождает другие, подобные себе, государства, через колонизацию новых земель. Здесь самыми успешными государствами в истории стали Англия и Испания.
Но и этот критерий нам, к сожалению, не годится. Мы никогда не узнаем, смогут ли США подарить Англии внуков и создать государства-колонии на Марсе, Ганимеде или Титане и будут ли современная американская или китайская культуры и через 2000 лет оказывать на мир такое же влияние, как сегодня греческая и римская, — если не откроем способ жить вечно.
В этой жизни мы сможем увидеть, какая из этих двух стран будет шире экспортировать свою политическую систему.
Проблема тут в том, что ни западную, ни китайскую систему нельзя экспортировать в третий мир. Институты обеих этих систем складывались веками, формируя культуру обеих регионов, и без этой культуры копии западных институтов в третьем мире просто не будут работать — да и уже не работают.
Европейская парламентская система не смогла бы сложиться без европейского феодализма, в котором король был не “царь и бог”, как в остальных средневековых странах, а первый среди равных, и его отношения с графами и баронами были контрактными. Я подробно описывал это здесь.
Не случайно до 1990-х годов успешно скопировать парламентскую демократию и стать вровень с Европой сумела только Япония — единственная неевропейская страна, где в средние века была система, очень напоминавшая европейский феодализм.
С середины 20-го века европейские институты принялись копировать десятки стран Азии и Африки. В лучшем случае они стали кривыми копиями Европы, бедными и коррумпированными. В худшем — остались средневековыми деспотиями под новой маской.
Потому что эти копии — мимикрия, попытка стать похожими на сильных, чтобы они к тебе не приставали. Есть прекрасная история про Сиам — нынешний Таиланд, король которого Рама IV в 19-м веке увидел, как Англия и Франция захватывают земли его соседей, и решил, что, возможно, его не тронут, если он докажет, что Сиам — цивилизованная страна. Он переоделся в европейское платье и заставил сделать то же своих придворных, проложил через Бангкок первые мощёные дороги, разбил парки, приказал строить европейского типа здания, включая новый королевский дворец, открыл европейского типа школы и даже успешно предсказал точное время солнечного затмения и лучшую точку, из которой его можно наблюдать (в юности он изучал астрологию и астрономию), лично свозив европейских гостей на него посмотреть.
И… помогло! Таиланд остался единственной страной Южной и Юго-Восточной Азии, которую не тронула европейская колонизация.
По официальной версии причина была в том, что Таиланд лежал как раз между французской и английской зоной влияния, и Франция с Англией не хотели пограничных конфликтов друг с другом. Но в Африке, а потом и на Ближнем Востоке, было полно мест, где британские и французские колонии граничили, и никого это особо не беспокоило. Так что “цивилизованность“ вполне могла стать решающим фактором.
Вскоре мы можем увидеть, как страны третьего мира перенимают китайскую систему, но и это будет точно такой же мимикрией, потому что, чтобы эта система работала, нужно сотни лет прививать стране китайскую культуру, как это происходило во Вьетнаме и Корее.
V. Совместимость
На деле, а не просто для вида, успешно копировать европейские политические институты, кроме Японии, пока сумели только две страны. И это были страны китайской культуры: Тайвань и Южная Корея, которая до этого успешно копировала китайские институты.
Но их копировала не только она.
Китайскую политическую систему, или, точнее, её идеализированную версию, которую они знали в первую очередь по рассказам поживших в Китае иезуитов-миссионеров, активно копировали и в Европе.
В 18-м веке Пруссия провела административную реформу, примером для которой, по прямому признанию её авторов, камералистов, одним из которых был великий математик и философ Готфрид Лейбниц, стали китайские имперские порядки: почти ничем не ограниченная власть монарха, активное вмешательство государства во все сферы экономической и общественной жизни, профессиональный кабинет министров, единый обязательный экзамен для занятия государственных должностей (хотя проверяли на нём, конечно, не знание трудов Конфуция).
Свою реформу государственной службы, тоже вдохновлённую Китаем, провели и во Франции после Великой французской революции ― там одним из главных пропагандистов китайской системы был Вольтер, который не дожил до торжества своих идей на родине. Впрочем, он рекомендовал китайские порядки и тому же прусскому королю, и вообще любому монарху, который был готов его слушать.
В конце концов экзамены на госдолжности по китайскому образцу ввели даже в Англии. Призывавший к этому Доклад Норткота-Тревельяна был опубликован всего за два года до Второй опиумной войны, в которой Англия вместе с Францией не просто разгромила Китай, но и захватила Пекин. Саму реформу провели уже после победы.
По примеру Франции подобные реформы провели Испания и Бельгия, по примеру Германии — Австрия и Россия. К концу 19-го века сам Китай находился в глубочайшем упадке, и европейские страны делали там всё, что хотели. Но у них дома их собственная бюрократия пыталась работать по китайскому образцу.
Франции новые порядки особо не помогли, возможно, даже помешали. Но введенный по китайскому примеру обязательный единый экзамен для занятия государственных должностей, в отличие от большинства европейских стран, сохраняется там до сих пор. Англии новая система тоже не пошла впрок — введена она была в 1870-м, и фактически сразу после этого Англия постепенно начала уступать позиции Германии и США.
Зато реформа очень помогла Пруссии. После неё она быстро стала одной из сильнейших стран Европы и объединила под своим началом всю Германию. Прусская, а потом и немецкая бюрократия, и прусский, а затем и немецкий порядок считались образцовыми вплоть до начала этого века.
Возможно, дело в том, что в Пруссии реформы начались раньше и были гораздо более последовательными и глубокими, чем во Франции или Англии. Но скорее в том, что там, в отличие от этих двух стран, не пытались совместить несовместимое, централизацию власти и парламент: прусские короли сумели избавиться от парламента задолго до начала реформы госслужбы.
Когда Империя Цинь, после серии унизительных военных поражений, всё же решила попробовать скопировать европейские институты, за пример она взяла Германию. Правда, из этой реформы всё равно ничего не вышло.
В конце 1970-х Китай снова начал копировать западные порядки, но уже не в политике, а в экономике. Американские лидеры очень надеялись, что политические реформы — только дело времени, и рано или поздно Китай придёт к либеральной демократии. Но ничего подобного не случилось. Вместо этого американцы стали сами потихоньку копировать Китай, пытаясь запретить ТикТок и ограничить импорт. Можно спорить об уместности и полезности таких мер, но нельзя отрицать, что эти попытки — чистосердечное признание в том, что их авторы верят в успешность китайской системы.
Может ли она быть действительно успешнее западной?
С экономическими системами всё ясно. Чистого капитализма в мире нет уже сто лет с гаком, а из оставшихся двух систем, с какой стороны ни посмотри, частичный капитализм всегда успешнее полного социализма. Обратных примеров в истории просто нет. Но и США и Китай — в основном капиталистические государства, и, хотя между их экономическими системами есть существенные различия, о которых мы ещё поговорим, общего между ними больше.
С политическими системами не всё так просто. Настоящей демократии в мире не существует ещё дольше, чем чистого капитализма, она исчезла ещё до начала нашей эры. И у каждой из оставшихся двух систем, олигархии (которую мы привыкли называть “либеральной демократией“) и деспотии, есть свои преимущества и недостатки.
Главная проблема олигархий — медлительность. Власть в них всегда делят несколько влиятельных групп, и поэтому принятие любого важного решения требует долгих и сложных согласований их интересов, занимающих месяцы, а то и годы. Зато и вероятность поспешных непродуманных действий в олигархиях очень мала. Олигархии редко совершают действительно масштабные ошибки, но когда они их совершают, их исправление тоже занимает годы, потому что его тоже нужно согласовывать со всеми влиятельными группами.
В деспотиях ситуация обратная. Они превосходят остальные системы в принятии мгновенных решений. Когда всем командует один человек, который не обязан учитывать ничьи интересы, он может действовать быстро и уверенно. И проблемы у них тоже обратные: эти решительные действия очень часто бывают непродуманными и даже губительными, потому что деспота никто не может остановить. Но и исправлять ошибки он может быстро.
Но у деспотий есть ещё две серьёзные проблемы. Во-первых, это отбор управленческих кадров. Диктаторы обычно никому не доверяют и потому приближают не самых способных, а тех, кому они больше всех доверяют: родственников, друзей детства и умелых льстецов.
Вторая, очень близкая проблема — это проблема обратной связи. Никто не хочет рассердить диктатора, и потому информация, которую ему подают, обычно бывает очень сильно приукрашенной.
Китай, наверное, единственная в истории деспотия, где эти две проблемы довольно успешно решили ещё тысячу лет назад.
VI. Европа до Европы
Выше я написал, что единственной средневековой неевропейской страной, где было что-то похожее на настоящий феодализм, была Япония.
Для средневековых стран это верно, но в мире существовала ещё одна страна с системой, очень похожей на европейский феодализм. Только феодальная система появилась там на две тысячи лет раньше, чем в Европе, и исчезла ещё до рождения Александра Македонского.
Первой китайской правящей династией, в существовании которой историки уверены, была династия Шан, правившая во второй половине второго тысячелетия до нашей эры. Знаем мы о ней довольно мало: например, то, что её правители были одновременно первосвященниками и гадали на костях, то, что её мастера производили огромные ритуальные бронзовые сосуды весом в несколько центнеров, или то, что, если верить, древним летописям и легендам, Шан была империей, основанной воинами-торговцами, причём не на море, как это обычно случалось в истории, а в глубине континента. Китайское слово “торговец” до сих пор буквально переводится как “человек Шан“, а “торговля“ — как “занятие Шан“.
Их империя, судя по всему, была не настоящей империей, напрямую контролирующей огромные пространства, как последующие империи Европы, Западной Азии и Китая, а центральным царством, окруженным несколькими подчинёнными полунезависимыми вассальными царствами поменьше, как это было со всеми империями Индии.
В 1046 году до нашей эры (иногда называют и другие годы) одно из этих вассальных царств, царство Чжоу, взбунтовалось и в битве при Муе, в которой участвовало более 100 тысяч человек, разбило войско Шан и основало собственную династию.
Для того, чтобы идейно обосновать свой бунт против династии Шан, которая как-никак правила пять веков и превратилась в духовную скрепу, в Чжоу изобрели “мандат Неба“, который стал главной китайской политической доктриной на следующие два тысячелетия, — концепцию, поражающую своей элегантной простотой: правитель правит потому, что Небо (т.е. верховное божество, которое, несмотря на современные заблуждения, было персонифицированным и в ранней иероглифической системе даже рисовалось в виде маленького человечка) дало ему мандат на правление, а если его вдруг свергли, значит, он этот мандат потерял из-за собственных святотатственных действий.
Победа Чжоу над Шан не была разгромной. Царь Чжоу, У-ван, не мог самостоятельно контролировать все покорённые земли. Поэтому он раздал их в качестве ленов. В первую очередь земли достались родственникам У-вана, его генералам и членам его клана, но не обошёл он и союзников, и даже недавних врагов, выделив лены и наследникам побеждённой шанской династии. Система называлась фэнцзянь, в переводе — “размежевание и установление”. Размежевание относилось к земле, а установление — к иерархическим отношениям. Этим словом в Китае и Японии до сих пор называют феодализм. Владельцы земель, как и феодалы в будущей Европе, могли делать на своих землях что хотели, раздавать их в суб-лены собственным вассалам и передавать эти земли по наследству (но не продавать их без разрешения), пока они выполняли свою часть договора: признавали верховную власть царя Чжоу, приносили ему регулярные дары и, в случае войны, поставляли ему солдат.
Экономической основой этого феодализма служила придуманная первым царём Чжоу система под названием “поле-колодец”, называвшаяся так не потому, что на каждом поле был колодец, а потому, что каждое поле делилось на девять равных частей, как бумага при игре в крестики-нолики. Или как китайский иероглиф 井, который означает “колодец“. Каждый из восьми участков по краям отдавался в пользование семье крепостных, и они оставляли себе весь урожай. Центральный участок обрабатывался ими совместно, и урожай с него шёл феодалу.
В средневековой Европе эта система постепенно развилась в парламентскую демократию. В Китае история пошла другим путём. Там произошло то же самое, что чуть было не случилось в средневековой Франции: местные герцоги и маркизы (китайские титулы переводят так не случайно, по содержанию они похожи на европейские: герцогами, 公: гун, были родственники правителя, либо его самые влиятельные вассалы, а маркизами, 侯: хоу, — феодалы, которым досталось во владение то, что в Европе называлось “марка“, то есть приграничная область) постепенно стали настолько независимыми, что государство чуть не распалось на части.
Точнее, чуть оно не распалось во Франции, которую спасло чудо: в конце 13-го века крупные феодалы внезапно начали мереть, как мухи, в бою или от естественных причин, не оставляя прямых наследников, из-за чего их земли по закону отходили короне, что и сохранило французскую монархию.
В Чжоу такого чуда не случилось. В 771 году до нашей эры крупные вассалы взбунтовались, захватили столицу и убили царя, поставив на его место нового. После этого царская власть стала чисто номинальной: герцоги и маркизы признавали его первенство и оказывали ему почтение, но фактически ему не подчинялись. Он оставался у власти лишь как удобный символ: герцоги и маркизы дорожили новообретённой свободой и не хотели, чтобы кто-то опять их себе подчинил. Поэтому, когда один из них слишком усиливался и пытался бросить вызов царю, остальные вставали против него одним фронтом.
Эта система, которую мы теперь знаем как Период Вёсен и Осеней, по названию описавшей её летописи, работала триста лет, но со всё большим скрипом. Всё это время в Китае шли мелкие междоусобные войны. Большие феодалы подчиняли себе малых и постепенно усиливались. В начале седьмого века до нашей эры в Китае было полторы сотни мелких княжеств. Через двести лет от этой мозаики, напоминавшей средневековую Европу, осталась только горстка крупных царств, которые, отбросив притворство, принялись воевать друг с другом за господство над всем Китаем. Начался Период Сражающихся царств.
VI. Dura Lex
Эпохи политической раздробленности — лучшая почва для развития философии. В больших империях философам сложно: если твои мысли не пришлись по вкусу императору, тут-то тебе и конец. Но в политическом ландшафте, разбитом на десятки княжеств, от гнева князя всегда можно сбежать к соседям.
Период Вёсен и Осеней называют ещё “Сто школ мысли“. Идеи многих из этих школ были вполне современными: полемика китайских философов, живших задолго до нашей эры, часто читается как споры современных экономистов и социологов. В Древнем Китае были свои социалисты — моисты, призывавшие к перераспределению богатств, универсальному базовому доходу и братской любви, которую нужно насаждать из-под палки. Была и своя либертарианская философия — янгизм. Её основатель Ян Чжу, работы которого мы, к сожалению, знаем только в пересказе других философов, утверждал, что каждый должен заботиться о собственных интересах и не пытаться лезть с помощью к другим, но и не брать чужого: «Если каждый откажется выдернуть даже один [свой] волосок [для общественного блага] и каждый откажется взять Поднебесную как награду, в Поднебесной будет идеальный порядок».
И моизм, и янгизм в своё время были очень популярны, но потом фактически исчезли, как и большинство из “Ста школ“. Выжили из них только три: конфуцианство, даосизм и легизм. Конфуцианцев смело можно называть консерваторами: они проповедовали уважение к традициям и подчинение общественной иерархии. Даосы были анархистами, не признававшими никакой иерархии и считавшими, что человек должен подчиняться лишь невыразимому словами всеобщему закону Дао. Но и те, и другие сходились на том, что главной целью просвещённого правителя должно быть благо простых людей.
Третья философия, легизм, была их полной противоположностью. Это была философия активного, жёсткого и даже жестокого государства, интересы которого являются высшей целью и ради них можно и нужно жертвовать благом простых людей. Высшим выражением государства является его правитель. Все остальные, от аристократов до простых крестьян — его равноценные подданные, обязанные беспрекословно ему подчиняться. Чтобы им было проще это делать, в государстве должны быть простые и ясные законы, предписывающие каждому подданному, что ему можно и нельзя, и драконовские наказания за нарушения этих правил.
Как ни удивительно, считается, что легизм вырос из даосизма. Философы последнего говорили о неписаном законе Дао — но как понять, в чём состоит неписанный закон? Легисты сделали простой логический шаг: если мы не можем точно знать, в чём состоит неписаный закон, нам нужно самим создать писаный, а если мы хотим, чтобы все ему подчинялись — жестоко наказывать за его нарушение.
У этой философии были предтечи ещё в 7-м веке до нашей эры, но полноценно она сформировалась во второй половине 5-го, как раз в Период Сражающихся Царств. И правители этих царств быстро за неё ухватились, назначая философов-легистов советниками и министрами.
Главной угрозой для любого правителя являлась его собственная аристократия. Легисты говорили, что аристократы ничем не лучше обычных крестьян, и предлагали конкретный рецепт подрыва их власти. Этим рецептом была земельная реформа. Легисты уничтожили систему “поле-колодец“, поделив всю землю между крестьянами и обложив этих крестьян налогом, который шёл прямо правителю, а аристократам назначили государственные стипендии, поставив их в полную зависимость от императора.
Чтобы лишить аристократов и политического влияния, на высшие должности в государстве, ранее принадлежащие высшей знати, стали назначать образованных людей из нижних слоёв аристократии. Кроме этого министры-легисты ввели обязательную военную и трудовую повинность: каждый мужчина был обязан отслужить год в армии и после этого месяц в каждом году отработать на общественных работах, в первую очередь строительстве дорог и каналов, которые служили двойной цели, облегчая ирригацию земель и перемещение войск. И тех, и других за это время проложили тысячи километров.
Родоначальник китайской историографии Сыма Цянь рассказывает об инженере, которого правитель княжества Хань тайно послал в соседское княжество Цинь, чтобы тот устроился к правителю на работу и уговорил его построить гигантский стокилометровый канал, надеясь таким образом исчерпать соседские финансы и человеческие ресурсы. Канал был построен и настолько улучшил урожаи и снабжение Цинь, что тот быстро усилился и захватил все соседские государства, включая и Хань.
Канал существует до сих пор.
Самым известным из министров-легистов стал Шан Ян, первый советник правителя того самого царства Цинь, живший за сто лет до строительства этого канала. Он не только провёл все стандартные легистские реформы, но и запретил населению заниматься фактически всем, что, по его мнению, не приносило пользу государству: музыкой, философией, торговлей (торговцев легисты не любили, так как те постоянно передвигались и поэтому с них было сложно собирать налоги) и даже просто праздным времяпровождением. Введённые им законы регулировали буквально каждый чих.
Наказания за их нарушения были суровыми и одинаковыми для всех. Когда наследный принц, бывший ещё подростком, выбросил на улицу угли из очага — преступление, за которое кодекс Шан Яна предписывал суровое наказание, так как это могло привести к пожару, — его самого как несовершеннолетнего и к тому же наследника престола просто на долгое время изгнали из дворца, но одному из его воспитателей нанесли на лицо татуировку “преступник“, а второму, который сам был князем и старшим братом правителя Цинь, отрезали нос.
Ни принц, ни князь этого не забыли. Когда правитель скончался, князь с отрезанным носом тут же обвинил Шан Яна в государственной измене, и ставший царём принц с радостью признал его виновным и приговорил к самой страшной казни — четвертованию. Шан Ян попытался скрыться, но его сдал владелец постоялого двора, так как по закону, введённому самим Шан Яном, владельцы постоялых дворов были обязаны регистрировать всех постояльцев по их документам (как нынче в ЕС), и за нарушение этого правила им грозила смертная казнь (в ЕС пока нет).
Шан Яна поймали и разорвали на части, привязав к пяти колесницам. Но дело его продолжило жить: новый правитель Цинь избавился от обидчика, но не стал отменять его реформы.
Постепенно Цинь превратилось в мощное, полностью милитаризированное тоталитарное государство и захватило всех конкурентов одного за другим. Через сто с лишним лет после смерти Шан Яна, в 221-м году до нашей эры, очередной его правитель, Ин Чжэн, уничтожил последнего соперника и объединил весь тогдашний Китай, став его первым императором — до него подобного титула в Китае не было.
Но империя Цинь просуществовала только 14 лет, лишь на четыре года пережив самого императора. В 209 году до нашей эры, через год после его смерти, зажиточному крестьянину Лю Бану приказали отвести конвой заключённых на строительство мавзолея Ин Чжэна. По дороге несколько заключённых сбежали. Допустившего побег заключённых по законам Цинь полагалось казнить. У Лю Бана не было резона продолжать вести конвой к месту назначения, чтобы лишиться там головы. Вместо этого он вооружил своих подопечных и создал из них боевой отряд, с которым и поднял восстание против империи. Так как народ давно стонал от невыносимых поборов и бесчеловечных законов, это стало искрой, от которой полыхнуло по всей стране. Через три года Лю Бан со своим тысячекратно разросшимся войском вступил в столицу и объявил себя новым императором.
Так началась империя Хань.
VII. Смена колеи
Поначалу казалось, что Китай вернулся к феодализму. По традиции Чжоу, Лю Бан раздал половину земель империи своим соратникам, но потом передумал, убил их всех и передал их земли своим сыновьям и братьям, сделав тех удельными князьями. Как и при Чжоу, они должны были защищать свои земли от варваров, поставлять императору солдат во время войны, приносить ему дары и признавать его главенство, но в основном были полностью самостоятельны: у них были собственные армии, они собирали налоги в собственную казну и даже чеканили свою монету.
Вместо легизма официальной религией новой династии стала хунлао: приспособленная под имперские нужды форма даосизма, провозглашавшая, что правитель должен практиковать недеяние.
Ни к чему хорошему это недеяние не привело. Если при Чжоу феодалы прождали пятьсот лет, прежде чем перестать подчиняться императору, то при Хань им хватило пятидесяти. Но закончилось всё иначе.
Видя, что вассалы нагло его игнорируют, шестой император династии Хань, Цзин-ди, решил на время отказаться от недеяния и ослабить обнаглевших князей, под надуманными предлогами отняв у них часть земель. Он знал, что это может спровоцировать открытое восстание, но рассудил, что пусть они лучше восстанут сейчас, чем позже, когда они ещё больше усилятся.
Так и получилось.
Но, поскольку у удельных князей было мало времени, подготовились они плохо. Император раздавил восстание за три месяца и распустил восставшие княжества, а князей, оставшихся лояльными, лишил всех их привилегий, запретив им иметь армии, собирать налоги и чеканить монету.
Реформу завершил его сын, император У-ди, приказав оставшимся феодалам разделять свои земли между всеми своими сыновьями, вместо того, чтобы оставлять их одному наследнику. Сыновей у феодалов было много, и за пару поколений от прежде больших владений остались ошмётки.
Так в Китае окончательно закончился феодализм. Все последующие династии, наученные ошибками властителей Чжоу и Хань, уже никогда не позволяли родственникам и союзникам создавать полунезависимые герцогства и княжества.
Почему в Китае не случилось то, что случилось в Европе? Почему феодализм не перерос сначала в ограниченную, только для знати, а затем и полноценную парламентскую демократию?
Возможно, это просто случайность. В Европе баланс сил был примерно равным: бароны долго не могли окончательно победить королей, а короли — полностью подчинить баронов, и в результате им пришлось договариваться. В Китае в эпоху Чжоу герцоги и маркизы легко победили царя, а в эпоху Хань царь быстро разгромил герцогов и маркизов. Парламент — институт согласования их интересов — оказался излишним в обоих случаях.
Но скорее дело в другом. Для изобретения демократии (в отличие от импорта готового продукта, как в конце 19-го века произошло в Японии) одного феодализма может быть мало. Нужны дополнительные условия: независимая церковная власть в качестве верховного арбитра, племенные традиции древних германцев, решавших важные вопросы на тинге, и оставшаяся память о Римской республике и римском праве. Возможно, без всего этого никаких парламентов в Европе бы не было.
А возможно, и были бы, точно мы не узнаем.
Как бы то ни было, в середине второго века до нашей эры, как раз во время высшего расцвета Римской республики, Китай превратился в стандартную восточную деспотию, где император правил провинциями через полностью зависимых чиновников.
Хотя не совсем стандартную.
У-ди поступил как персонаж неполиткорректного анекдота, больше всего ненавидящий две вещи: расизм и афроамериканцев. Он одновременно официально осудил ненавидимый народом легизм, навсегда запретив его приверженцам занимать государственные должности, и… вернул в обиход старые легистские практики, фактически исчезнувшие при его предшественниках (папа, Цзин-ди, был большим поклонником даосизма).
Официальной идеологией Китая впервые стало конфуцианство, которое осталось ей до начала 20-го века и в существенной мере остаётся и сейчас: марксизм уже давно только ширма, и культурно-образовательные центры КНР за рубежом не зря называются “Институт Конфуция“.
Но это уже было не совсем то конфуцианство, которое проповедовал сам Конфуций или его преемник Мэн-цзы. Это был гибрид конфуцианства, даосизма и запрещённого легизма, от основных идей которого правители Китая никогда не хотели отказываться, так как они очень помогали им в управлении государством.
От собственно конфуцианства в новой идеологии осталось главное — понятия добродетели, долга и уважения к иерархии. От даосизма — принцип недеяния: идеальным правителем новая идеология официально считала того, кто не управляет государством сам в ручном режиме, а создаёт условия для его процветания, назначая добродетельных министров и издавая добродетельные законы. От легизма — правление через эти законы.
При Хань законы несколько смягчились и, согласно новой государственной идеологии, должны были служить уже не только для удобства императора, как провозглашали легисты, но и для блага простого народа, чтобы защищать его от произвола чиновников.
Император мог менять эти законы как хотел, но он не мог чинить произвол. Он не мог наказать за преступление, которого не существует: чтобы наказать кого-то за не запрещённые действия, император сначала должен был их запретить и разослать по стране прокламации об этом запрете. И закон не имел обратной силы — наказать за нарушение закона могли только тех, кто нарушил его после его объявления. Это не было правовым государством — никаких прав у населения не было, сама идея показалась бы китайским философам дикой. Но это была власть закона.
Так в Китае появился один из трёх институтов, определивших всю его будущую историю.
Этот институт никогда не был уникальным: в Западной Европе почти во все века было правовое государство или по крайней мере что-то на него похожее, а в Византии — система, очень напоминавшая китайскую, где император мог издавать любые законы, но эти законы имели силу только с момента их оглашения. Но за пределами Европы и Китая ничего подобного не было. Там правитель, и не только он, но и просто влиятельные чиновники и местное начальство, могли творить фактически что хотели. В мусульманских странах их, правда, ограничивал шариат, но шариат регламентирует не всё, и за его пределами оставалось много пространства для произвола.
Окончательного формирования двух других ключевых для Китая общественных институтов, один из которых был полностью уникальным, а второй — уникальным для своего времени, китайцам пришлось дожидаться ещё тысячу лет. А вам придётся подождать рассказа о них приблизительно месяц.
Новости Конца Света выходят только благодаря финансовой поддержке подписчиков. Вы тоже можете помочь им материально на Ko-Fi и получить доступ к закрытым материалам и другим бонусам:
или на Patreon, если вам почему-то лучше это сделать именно там или вы хотите это сделать через PayPal ― но там это будет дороже и вам и мне.
или прямо здесь, но здесь меньше планов и бонусов.
Огромное спасибо всем, кто уже помогает.
Гаранты Конца Света:
Artem Porter
Георгий Мягков
Ilya Obshadko
Edward Ben Rafael
Dmitriy Vakhrushev
Ilya K
Lev G
Timofei
Buba Kastorsky
Dmitry Bagrov
Olga
Daim
и ещё несколько Будд, пожелавших остаться анонимными
Если вы пока не готовы стать подписчиком, вы можете поддержать этот блог и одноразовым пожертвованием
или криптой.
Если вы пришлёте мне сообщение о переводе и свой имейл, то за €10 или эквивалент в крипте я подарю вам подписку на месяц, €20 ― на три, €30 ― на полгода, а €50 ― на год.
Мои аккаунты в соцсетях:
https://t.me/kaostap
https://twitter.com/ostap
https://www.facebook.com/karmodi/
Спасибо, отлично выходит. Прям огонь.
Хотел всё же заметить пару мелких моментов.
Китай далеко не самодостаточный по очень многих технологическим и сырьевым аспектам, но внешний мир не может его также прижать и шантажировать не потому, что Китай в них не нуждается, а потому что внешний мир разрозненный. Китай очень зависим от импорта и еды и энергоресурсов, но также многих технологических товаров, начиная от авилайнеров и главных запчастей для них, и кончая кучей разных химикатов для всех видов производств. Сами делают много, но также много не умеют делать. Например Япония производит почти все жидкости требуемые при производстве электроники. Там очень высокий уровень специализации и пока никто не может это заменить. Про ASML,и их друзей и так все знают.
Помимо Тайваня и Южной Кореи в юговосточной азии ещё есть конечно же Сингапур, хоть и маленькая страна, она важная.
Ещё очень важное отличие Европейского пути от Китайского это то, что в Китае основная агрокультура это рис, а его ростят совсем не так как злаки и овощи в европейских стороне мира. Из-за этого устройство сельского хозяйства повлияло на всё остальное тоже. Не меньше чем феодализм.
Спасибо!
Опечатка в дате - "В 2009, через год после его смерти"