Это пятый и последний текст из серии “Время перемен“. Предыдущие четыре здесь, здесь, здесь и здесь. Читать их перед этим не обязательно, но желательно. И ещё рекомендую прочесть эту статью: она к данной серии не относится, но поможет вам лучше понять контекст.
Демократия — наихудшая форма правления за исключением всех остальных.
Уинстон Черчилль
Английский народ считает себя свободным; он жестоко ошибается. Он свободен только во время выборов членов Парламента: как только они избраны — он раб, он ничто.
Жан-Жак Руссо
I.
Стоит открыть рубрику “мнения“ любого англоязычного издания левее или даже немного правее центра, и почти наверняка столкнёшься с заголовком типа “The End of American Democracy“ или “American Democracy in Danger“. Эти статьи начали появляться ранней осенью прошлого года, ещё до выборов, когда стало понятно, что у Демократической партии нет и не будет хорошего кандидата, и у Трампа есть все шансы победить.
Те же заголовки мелькали в англоязычной прессе в конце 2016-го и самом начале 2017-го. Даже ещё раньше: первым угадал тренд популярный блогер Эндрю Салливан со статьёй “Демократии умирают, когда они слишком демократичны”, написанной ещё в мае 2016 года, после того, как Трамп выиграл республиканские праймериз сразу в 5 северо-восточных штатах, буквально размазав по стенке двух оставшихся конкурентов, Теда Круза и Джона Кэйсика, и фактически обеспечил себе президентскую номинацию.
Но тогда такие заголовки быстро сошли на нет, потому что уже к середине весны стало ясно, что никаких серьёзных диктаторских наклонностей Трамп не проявляет.
Сегодня всё наоборот: подобных заголовков с каждым днём становится всё больше. Только за последние 24 часа — я только что заглянул в Гугль — статьи подобного плана вышли в трёх крупных СМИ, одно из которых никак не назовёшь левым.
Кто-то отмахнётся и пробурчит про тяжёлую форму TDS, но на этот раз всё действительно выглядит не так, как в 2017. Сегодняшний Трамп проявляет все признаки потенциального диктатора. Он правит указами в обход Конгресса: за первые 100 дней он выпустил 143 ― в 7 раз больше Обамы, в 4 с лишним раза больше самого себя на первом сроке, в 3,5 раза больше Байдена и почти в 1,5 раза больше Франклина Рузвельта, который до сих пор был непобедимым чемпионом в данной дисциплине. Он саботирует или даже прямо отказывается выполнять решения судов, включая Верховный, где против него голосуют его же собственные назначенцы. Наконец, он говорит о желании идти на запрещённый Конституцией третий срок и даже уже по сути начал предвыборную кампанию, запустив на своём сайте продажу бейсболок Trump 2028. Это, конечно, можно списать на троллинг: иногда бейсболка — это просто бейсболка. Но, как показывает весь предыдущий опыт, трамповский троллинг — отличный индикатор его настоящих намерений.
Но дело даже не в Трампе. О конце демократии пишут не только из-за него. Караул устал, это видно по всему миру. 2024 был годом, в котором прошло больше всего выборов за историю — и первым в истории годом, когда все правящие партии в западных странах потеряли голоса избирателей.
И количество людей, разочаровавшихся в демократии, стремительно растёт.
Действительно ли всё так плохо? Может ли демократия закончиться при нас? Угрожает ли Западу диктатура?
И да, и нет. С одной стороны, авторитарные тенденции сегодня действительно очень сильны, сильны как никогда за всё послевоенное время.
С другой, невозможно потерять то, чего у тебя нет и никогда не было.
II.
Отцы-основатели США не строили демократию. Наоборот, они её боялись и презирали, считая властью толпы и стараясь себя от неё защитить, о чём они вполне откровенно писали и говорили.
Александр Гамильтон утверждал, что “настоящую свободу нельзя найти ни в деспотии, ни в демократических эксцессах“ и призывал сделать Конституцию "барьером от демократии”, Джеймс Мэдисон называл демократию “спектаклем беспорядка и раздора”, “несовместимым с личной безопасностью и правом собственности”, и противопоставлял её “правильной“ республике, где “власть делегируется маленькой группе граждан, избранных остальными”.
Вместо “демократии“ они называли свою систему “республикой“.
Но и республиканскую систему американцы построили только на словах. От настоящей, Римской, Республики они не взяли ничего, кроме символов: орла на гербе, Сената, который ничем не напоминал древнеримский, и Капитолия с колоннами.
Настоящей основой для государственного устройства США стала британская монархия, которую отцы-основатели называли “лучшим государственным устройством в мире“. Изменения были совсем небольшие: Палату Лордов переименовали в Сенат, а короля — в президента, сделав его избираемым и ограничив его правление по времени. Даже федеральное устройство американцы подсмотрели всё у той же Британской империи, которая мало вмешивалась в дела колоний вплоть до 1760-х годов, когда Георг III решил поуправлять ими напрямую.
Слово “демократия“ в США реабилитировали первые популисты, выставлявшие себя народными защитниками, в 20-х годах 19-го века.
Нынешняя западная система — прямое продолжение европейских монархий, в которых аристократия постепенно отбирала у монархов всё больше власти, пока не отобрала её всю. Даже нынешние выборы — в чём-то продолжение феодальных традиций. В средние века общественный вес аристократа определялся в первую очередь количеством его людей, и даже не крепостных: с 15-го века в большинстве стран Европы крестьяне могли свободно переходить от одного феодала к другому. Общественный вес современных политиков определяется тем же, только процесс стал более открытым: количество людей, стоящих за современными аристократами, раз в четыре года считают избирательные комиссии.
Политические системы США и Великобритании — самые старые в сегодняшнем западном мире. Все остальные — их копии, больше или меньше приспособленные под местные нужды. И подавляющее большинство из них появилось совсем недавно, после Второй мировой войны.
Но, хотя современная демократия ничем не похожа на древнегреческую (а современная республика — на древнеримскую), у неё был древнегреческий аналог. Аристотель считал его самой неустойчивой формой правления.
III.
Древние греки выделяли три типа государственного устройства:
Власть одного
Власть немногих
Власть народа
Греческие авторы типа Платона и Аристотеля подразделяли эти три типа и дальше, на “хорошие” и “испорченные”, и у каждого было своё название.
Хорошими они считали те, где государством правили хорошие люди, досконально соблюдая все писаные и моральные законы. Но такое общественное устройство встречалась только в мифах и преданиях. В реальности древнегреческим авторам приходилось иметь дело с “испорченными” видами правления: тиранией, олигархией и демократией.
Олигархия была самым древним из достоверно известных: исторические сведения о жизни греческих полисов начинаются с неё.
В начале 12-го века до нашей эры в Древней Греции начались свои Тёмные века: исчезли большие дворцы, упростилась материальная культура и, главное, исчезла письменность. То же происходило по всему Средиземноморью: теперь это называют Катастрофой бронзового века.
Чтобы оправиться от этой катастрофы, грекам потребовалось 400 лет. На переломе 9-го - 8-го столетий до нашей эры у них опять появилась письменность: изменённый финикийский алфавит, обогащённый гласными буквами, которых у финикийцев не было.
Первые известные нам надписи этим алфавитом относятся ко второй половине 8-го века до нашей эры, первый известные тексты — к первой. К этому времени в Греции уже почти не было монархий, которые описывает Гомер: вместо этого большинство полисов управлялись коллективной элитой, и по крайней мере в одном или двух из них эта элита, вероятно, была избираемой.
В первой половине 7-го века, начиная примерно с 670-го года до нашей эры, просуществовав примерно 100 или может быть 200 лет — примерно столько же, сколько существуют современные “демократии”, — эти олигархии начали валиться одна за другой. В большинстве крупных полисов — Коринфе, Аргосе, Сикионе, Милете, Митилене, Мегарах и ещё в десятке более мелких — власть захватили одиночки.
Историки называют это время “Эра тиранов“.
Избежать такой судьбы удалось лишь Спарте. Афины и ещё несколько крупных полисов смогли её только отложить. Первый афинский государственный переворот, в 630 году, не удался. Чтобы не допустить повторного, афиняне дали своему архонту, по-нашему премьер-министру, Солону, неограниченные полномочия. Солон, который после этого хвастался, что мог легко стать тираном, но совесть его удержала, провёл радикальные реформы с целью укрепить государство.
Но реформы оказались недостаточно радикальными: уже через 35 лет власть в городе захватил тиран Писистрат. Примерно тогда же, в середине 6-го века до нашей эры, пали и другие бастионы олигархии: Самос, Наксос и Родос. Эра тиранов достигла пика.
IV.
У древних авторов был огромный опыт наблюдения за разными общественными системами и тем, как они сменяют друг друга. Государства с немонархической системой правления существовали в Греции как минимум 700 лет: с конца 8-го по конец 1-го века до нашей эры.
И не только в Греции, но и в соседних странах: в 6-м веке до нашей эры “республиками“ в нашей терминологии скорее всего стал финикийский Тир и наверняка Древний Рим, а в 5-м — города этрусков и Карфаген. И если Рим во времена Платона и Аристотеля был небольшим провинциальным городом, почти неизвестным грекам, то с финикийцами, карфагенянами и этрусками древние греки общались постоянно и отлично знали тамошние порядки. Древнегреческие историки даже работали в карфагенских архивах.
Наиболее подробно разные системы государства описаны Аристотелем в “Политике“. Аристотель писал не в первом веке до нашей эры, а в середине 4-го, но и к тому времени эта система существовала не меньше 400 лет.
Вы можете подумать, что у нынешних политологов есть тот же самый материал, что был у греков. Но это не так. Из древнегреческих и древнеримских текстов до нас дошло примерно 10%, от карфагенских — меньше 1%, от этрусских почти ничего. Всё, что мы знаем об античном мире, мы знаем по ним. У самих древних материал для обобщения был куда больше.
Ученики Аристотеля по его заданию описали 158 конституций разных греческих полисов. Почти все эти тексты теперь утеряны, полностью до нас дошла только “Конституция Афин“, чудом найденная в 19-м веке, плюс фрагменты нескольких других. Но Аристотель читал их все, и все они были использованы при написании его “Политики“.
В отличие от Аристотеля, о государственном устройстве большинства греческих полисов современные историки имеют лишь общее представление. Но политическую систему Афин мы, в том числе и благодаря ему, мы знаем детально. И не только в какой-то один момент времени: мы знаем, как она изменялась. О политической системе Афин в 6-м веке до нашей эры мы знаем по подробно описанным реформам Солона:
Все свободные граждане Афин имели избирательное право и избирали парламент — Совет 400, и правительство — 9 архонтов, во главе с премьер-министром — архонтом-эпонимом. Верхняя палата парламента, она же Верховный суд, называлась Ареопаг и состояла из бывших архонтов.
Примерно так же к середине 6-го века обстояли дела и в других греческих олигархиях: парламент избирался народом, а правительство — либо парламентом, либо тоже напрямую народом.
Фактически как у нас.
Подобную систему греки называли “олигархией“. Демократии были устроены совсем по-другому.
Правда, в отличие от нынешних систем, попасть в эти парламент и правительство мог не каждый: в греческих олигархиях для занятия государственных должностей был имущественный ценз. Но в 19-м веке он существовал и в США, и в Европе, и в какой-то мере незримо существует и сегодня. Человеку со средними доходами очень сложно избраться на высокую должность, с доходами ниже средних это почти невозможно. Медианное состояние американской семьи в конце прошлого десятилетия составляло около 121 тысячи долларов, медианное состояние членов Палаты представителей Конгресса — 490 тысяч, а медианное состояние сенаторов — 1,7 миллиона.
В общем, никакой принципиальной разницы между устройством власти в греческих олигархиях и современных демократиях не было. Если не считать очень важного с точки зрения прав человека, но незначительного с точки зрения политической стабильности факта: женщины в Древней Греции не имели политических прав, и тем более их не имели рабы. Но они не имели их нигде в древнем мире, от Китая до Мезоамерики.
В середине 7-го века до нашей эры эта система, так похожая на нашу, внезапно начала рассыпаться, и к концу 6-го — началу 5-го, просуществовав примерно 250 лет, почти полностью развалилась.
V.
У нас не осталось полной информации обо всех государственных переворотах того времени, но мы знаем детали событий в нескольких крупных городах: Коринфе, Мегарах, Митилене, Афинах… Везде это случалось примерно одинаково: один из представителей правящего класса, чем-то обиженный на классовых собратьев или просто считающий, что заслуживает большего, воспользовавшись расколом в рядах элиты, поднимал против неё простой люд.
Почти никогда это не было бунтом или революцией. Захват власти происходил малыми силами, почти бескровно. Элиты просто видели народную поддержку и боялись сопротивляться. Как обычно, лучше всего мы знаем о происходившем в Афинах, где боролись за власть две партии: партия “старых денег“, то есть крупных землевладельцев, и партия разбогатевших на торговле нуворишей. Воспользовавшись их утомившей народ враждой, популярный генерал Писистрат создал третью, “народную“, партию, и, заявив, что старые элиты ему угрожают, попросил у народа телохранителей. Народ их с готовностью выделил, и он при их помощи безо всякого труда захватил Капитолий, то есть, простите, Акрополь.
Сначала растерявшиеся элиты боялись сопротивляться, но через пять лет две враждующие партии опомнились, объединились и совместными усилиями изгнали Писистрата из Афин.
Но надолго их не хватило. Уже через три года они снова вцепились друг другу в глотки, и руководитель одной из них, чувствуя, что проиграет, сам позвал Писистрата на царство. Долго его уговаривать не пришлось.
Афиняне встретили возвращение Писистрата с восторгом. Через некоторое время он опять поссорился с помогшим ему олигархом, его опять изгнали, но он снова вернулся, уже с помощью наёмной армии. Возвращение его напоминало возвращение Наполеона — элиты выставили против него солдат, но они не стали сражаться и разбежались, и Писистрат триумфально вошёл в ликующий город. Но, в отличие от Наполеона, Писистрат продержался у власти не 100 дней, а почти 20 лет, до самой смерти, передав власть своим сыновьям, которые правили Афинами ещё 20 лет, пока… но не будем забегать вперёд.
Мы знаем, что что-то подобное происходило тогда и в других древнегреческих полисах, хотя информации о них у нас меньше, чем об Афинах. Аристотель тоже называет главными поводами падения олигархий недовольство народа и внутриэлитный раскол. То есть ровно то, что мы видим сегодня и в США и в Европе. О том, как это происходит сейчас, я подробно писал в предыдущем лонгриде. Не буду повторяться, добавлю лишь, что по опросу, проведённому недавно OECD в 30 развитых странах, только в Швейцарии большинство населения уверено, что правительству важно их мнение.
Но, хотя непосредственными поводами прихода тирании Аристотель считал недовольство народа и раздоры среди правителей, главной внутренней причиной падения элит он называл их хюбрис — греческое слово, объединяющее спесь и наглость.
VI.
Японцы очень тонко чувствуют дух времени.
Игры из серии Final Fantasy, придуманной Хиронобу Сакагути, уже более 30 лет сохраняют ведущие позиции в мире — и по цифрам продаж, и по отзывам критиков. И все эти годы Воины Света сражались в них с Силами Тьмы.
Но в 2019 году они внезапно поменялись местами.
В очередной игре серии “Приносящие Тень” (Shadowbringers) выяснилось, что Воины Света победили тьму настолько убедительно, что нарушили космический баланс. В результате мир залил поток света, уничтоживший почти всё живое. Океаны застыли, земля превратилась в пустыню, небо выцвело как от хлорки, а те, кто выжил, превратились в ходячих мертвецов. От полного уничтожения удалось отстоять лишь малый клочок земли, но и на нём негде спрятаться от света даже ночью, а на укрывшихся там людей охотятся похожие на гарпий Пожиратели Грехов, которыми управляют гигантские, прекрасные и безжалостные ангелы — Хранители Света.
Вы играете за бывшего Воина Света, которому, чтобы восстановить космический баланс и спасти этот мир от гибели, предстоит объединить свои силы со старыми врагами и превратиться в Воина Тьмы.
За последние 8-10 лет подобными Воинами Света, вынужденными ради спасения мира заключить перемирие с противником и присоединиться к Intellectual Dark Web, пришлось сделаться многим известным либералам.
Всё, за что они боролись — права сексуальных и национальных меньшинств, толерантность, феминизм, экология, социальная справедливость, — соскочило с резьбы и превратилось в уродливую карикатуру. А сами они, не успевающие за изменениями партийной линии, стали изгоями.
Начиная примерно с 1990-х годов элиты, которые в теории должны быть лучшими представителями народа, начали отделять себя от него и чувствовать себя чуть ли не другим, высшим, видом, не желающим иметь с простолюдинами ничего общего и обвиняющим их в семи новых смертных грехах: фашизме, расизме, сексизме, лукизме, гомофобии, трансфобии и отрицании глобального потепления. Высокопоставленные политики всё чаще обзывали избирателей соперников нехорошими словами. Крупные компании принялись заставлять сотрудников проходить курсы перевоспитания, как в коммунистическом Китае, правда, пока прямо на работе, без отправки в специальные лагеря.
Элиты требуют, чтобы мы отказались от авиаперелётов, автомобилей, ядерной энергии, газовых обогревателей, мощных пылесосов, нормального душа, мяса, импортных продуктов, одноразового пластика, тампонов, памперсов и т.д. , — список можно продолжать бесконечно.
И крышечки, конечно же, крышечки…
Людей принуждают отказаться от настоящего и будущего благополучия. Большинство уже не верит, что их жизнь станет лучше, и пессимизм нарастает.
Сами элиты при этом ни от чего отказываться не хотят: новости об их полётах на бизнес-джетах на экологические конференции, где они со сцены призывают других уменьшить свой углеводородный след, давно стали рутиной.
Неудивительно, что избиратели недовольны властями и уже готовы поменять их на любого, кто обещает не портить им жизнь. Воины тьмы ещё никогда не выглядели так привлекательно.
После серии проигранных выборов элиты наконец-то начали это замечать и даже пытаются крутить педали назад, но педали уже не крутятся. Политика тотальных запретов создала огромную группу лоббистов, зарабатывающих гигантские деньги на тотальной замене газовых котлов на тепловые насосы и автомобилей с ДВС на электромобили, и они, как заградительные отряды, не дают политикам отступать.
Да и нельзя вот так просто взять и развернуть свою риторику на 180% градусов, как будто ничего не было. Засмеют.
За последние 20 лет элиты настолько глубоко себя закопали, что уже не могут выбраться из ямы. Ощущение того, что современная олигархия, как и греческая 27 веков назад, только и ждёт своего могильщика, становится всё сильнее.
VII.
Что дальше?
В Греции эра тиранов продолжалась два-три поколения. Большинство тиранов, пришедших к власти в 7-м — 6-м веках до нашей эры, были популярны в народе, дожили до старости и передали власть детям. У половины из детей не было талантов отцов, и они быстро упустили власть, другая половина оказалась достойна папаш и тоже спокойно дожила до старости, а власть упустило из рук уже третье поколение. Но к началу 5 века до нашей эры тираний не осталось почти нигде.
А к его середине эра тиранов сменилась эрой демократий. Настоящих демократий, а не таких, как у нас.
У Аристотеля в “Политике“ есть фраза, которая сегодня кажется такой же бессмысленной, как дежурные советские лозунги про “всю власть народу“:
“Демократию не следует определять, как это обычно делают некоторые в настоящее время, просто как такой вид государственного устройства, при котором верховная власть сосредоточена в руках народной массы, потому что и в олигархиях, и вообще повсюду верховная власть принадлежит большинству”
На самом деле смысл в этой фразе есть: почти во всех древнегреческих полисах, независимо от их политической системы, верховная власть действительно принадлежала большинству. Потому что любое важное решение, даже в тираниях, должно было быть одобрено народным собранием.
В тираниях это собрание просто утверждало решения тирана. Утверждение не всегда было автоматическим — собрание могло отказываться одобрить войну или новый закон. Но такое случалось крайне редко: в тираниях голосование на собраниях обычно было открытым, возмутителей спокойствия знали в лицо, и люди решались перечить тиранам только совсем в исключительных случаях.
В олигархиях народное собрание тоже утверждало законы, внесённые в него олигархическим советом. Обычно оно же выбирало и сам этот совет, и, частично, исполнительную власть: разные олигархии в этом смысле были устроены по-разному.
Но только в демократиях собрание не только одобряло или отвергало законы, но и само их вносило. Точнее, вносило их не собрание, а отдельные граждане: право законодательной инициативы было у каждого.
Чиновники отвечающие за жизнь полиса, от работы водопровода до соблюдения законности, назначались с помощью жребия из всех или почти всех граждан города. Греки считали выборы олигархическим институтом, потому что они не давали гражданам реального равноправия, того, что называлось у них словом изономия: преимущество на выборах всегда получают богатые и знатные.
Как писал Аристотель в своей “Политике”:
”[О]дной из основ демократического строя является замещение должностей по жребию, олигархического же – по избранию”
На самом деле занять государственную должность мог не каждый, у греков была процедура отбора на должности под названием докимасия, но пройти её было не сложнее, чем медкомиссию в военкомате (которая — то есть проверка способности носить оружие — у древних греков называлась тем же словом): нужно было просто быть полноправным гражданином, не обвиняться ни в каких преступлениях и не представлять в глазах сограждан опасность для общества.
Есть и ещё одно не менее важное отличие древнегреческих демократий от тогдашних и нынешних олигархий: в этой системе не было никого, кого можно было бы назвать “правителем”. Никаких людей, в руках которых была бы сосредоточена вся полнота власти, там не существовало: вся законодательная власть была у народа, а исполнительная равномерно распределена среди нескольких или даже нескольких десятков человек, согласовывавших свои решения друг с другом.
Короче говоря, древнегреческая демократия отличалась от древнегреческой олигархии тем, что в демократиях людьми никто не правил и они сами коллективно решали, как им жить, а в олигархии правители решали это за них, спрашивая у них согласия на эти решения.
Наша олигархия отличается от древнегреческой тем, что у нас никто даже не спрашивает согласия. Единственное, что мы можем решать — это кому доверить управление нашей жизнью. И выбор обычно между людьми, которым мы бы не доверили сторожить тапки на пляже.
VIII.
Устойчивые демократии появились в Греции в конце 6-го — начале 5-го века до нашей эры. Первыми были Афины, в 508 году, вскоре к ним добавилось ещё несколько. Были в Греции демократии и до Афин, но ни одна из них не продержалась долго; Афины стали первым полисом, которому удалось создать стабильно работающую модель. Другие начали копировать афинскую систему и приспосабливать её к местным нуждам, и в середине 5-го века до нашей эры демократии были уже повсюду.
Эти демократии, как и тирании, родились из конкуренции элит. Как только тирании пали, борьба олигархических партий возобновилась. И те, кто эту борьбу проигрывал, обращались за помощью к народу. Но народ, пожив десятилетия под тиранами, уже не хотел опять сажать их себе на шею. Поэтому условия сделки стали другими. Чтобы получить народную поддержку, олигархам пришлось пообещать народу настоящую власть.
Первым это сделал Клисфен в Афинах — проигрывая в борьбе конкурирующему клану, он внёс в народное собрание проект масштабных реформ, которые отнимали у контролируемых элитами государственных институтов почти все полномочия и передавали их народному собранию, а также заменяли элитные выборы на демократический жребий.
Система оказалась устойчивой и удобной, и скоро трюк Клисфена начали копировать в других городах.
Как ни странно, не в последнюю очередь она оказалась удобной и для самих элит.
Вскоре после прихода эры тираний элиты поняли, что лучше не вызывать недовольство народа. Олигархичские полисы начали принимать законы, ограничивающие статусное потребление. Богатым запрещалось проводить слишком пышные похороны и свадьбы и устраивать слишком загульные вечеринки. Публичная демонстрация богатства запрещалась не только из-за боязни народного недовольства, но и во избежание подрывающей устойчивость системы элитной конкуренции. Из-за той же боязни элитного раскола в олигархиях стали ограничивать свободу слова: возмутителей спокойствия изгоняли.
В демократиях, которым не нужно было бояться ни народных восстаний, ни внутриэлитных расколов, аристократам дышалось свободнее. Ограничений на статусное потребление там либо не было, либо они были значительно мягче. Практика изгнания осталась, но она применялась значительно реже и была ограничена рамкой закона. И, что тоже важно, у аристократов осталось влияние. Те, у кого есть слава и деньги, всегда будут влиятельней остальных, даже если им приходится действовать не силой, а убеждением.
IX.
Но у нас не Древняя Греция и всё может обернуться по-другому.
Тирании не всегда сменяются демократиями. Иногда они остаются навсегда. Так произошло в Древнем Риме, где империя, сменив республику, продержалась в Италии 500 лет, а в Константинополе — полтора тысячелетия, постепенно становясь всё более деспотичной.
Но и этим выбор не ограничен. Некоторые олигархии, например, Спарта и Римская Республика, просуществовали целых 5 столетий. Ещё одна, более поздняя олигархия — Венеция — прожила и вовсе ровно 1100 лет.
Но эти устойчивые олигархии очень отличались от того, что мы видим сейчас.
И в Спарте, и в Риме времён республики не было того, что мы привыкли называть парламентом. Римский Сенат и спартанская Герусия были не законодательными, а совещательными органами, дававшими рекомендации по поводу законов, но не имевшими права их принимать. Места в обоих были пожизненными, ограничивая губительное, по мнению Аристотеля, соперничество элит.
Все законы и в Спарте, и в республиканском Риме утверждались народом, устраняя у людей ощущение “правители плюют на наше мнение“.
Сконцентрировать власть в одних руках в обоих государствах тоже было гораздо сложнее, чем в нынешних системах. Ни в Спарте, ни в республиканском Риме не было единого главы государства. Римом правили два консула с одинаковыми правами, и вдобавок там было десять трибунов, которые могли отменять их решения. Спартой правили 5 равноправных эфоров.
Больше всего спартанская и римская системы походили на сегодняшнюю Швейцарию, где у народа тоже есть право голоса по всем вопросам и тоже отсутствует единый глава государства: в правительстве Швейцарии семь человек, все они равны, и распределение мест в нём не зависит от результатов последних выборов— у каждой крупной партии есть стабильная квота в правительстве, выделяемая на основе её долгосрочной популярности.
Швейцария — не случайно единственная современная страна, где большинство доверяет политическим институтам.
Существует и обратный пример: Венеция. Там, после попытки одного из дожей стать диктатором, олигархия из открытой превратилась в закрытую, отгородившись от народа виртуальным рвом с крокодилами. У граждан отобрали право голоса, а круг семей, члены которых имели право занимать государственные должности, навсегда ограничили. Выборы превратились в сверхсложную многоступенчатую процедуру, которая фактически полностью исключала как сговор с целью протолкнуть своего кандидата, так и политическую борьбу разных фракций. И чтобы уже наверняка избежать появления конкурирующих партий, венецианской знати запретили крупные частные собрания: члены нескольких знатных семей могли собираться вместе лишь на заседаниях городского совета. Любых потенциальных заговорщиков уничтожали: они пропадали по ночам и никто о них больше не слышал. Эта система тоже оказалась очень устойчивой.
X.
Мы привыкли восхищаться системой сдержек и противовесов, изобретённой авторами Конституции США, и превозносить её надёжность. По современным меркам система действительно впечатляет: она существует уже 236 лет, примерно втрое дольше большинства европейских государств. Но по античным или средневековым итальянским стандартам это очень слабая система.
В первый раз она отказала уже через 72 года, когда Америка скатилась в гражданскую войну. Во второй — через 75 лет после её окончания, когда Рузвельт, ещё до вступления США в войну, пошёл на беспрецедентный третий, а вслед за ним и четвёртый срок, почти уничтожил оппозицию и сосредоточил в своих руках власть, которой не было ни у одного американского президента. Если бы он не умер относительно молодым, в 63 года, Америка скорее всего превратилась бы из республики в империю, как это произошло в Древнем Риме. Октавиан Август тоже не отменял республиканские институты: консулы продолжали избираться, Сенат — заседать, а народные собрания — собираться и при нём, и при первых его преемниках, просто их роль становилась всё более декоративной.
Со смерти Рузвельта прошло примерно столько же — 80 лет, и американские сдержки и противовесы снова скрипят, трещат и почти ничего не сдерживают.
Трещат, но сейчас, вероятно, выдержат. Трамп вряд ли станет тираном. Не потому, что не хочет — желание у него явно есть. А потому, что настоящий тиран должен быть популярен, а Трамп бьёт рекорды непопулярности.
Писистрат в Афинах, Клипсен в Коринфе, Орфагор в Сикионе, Клеобул на Родосе смогли не только стать тиранами, но и десятилетиями держаться у власти, потому что они были любимцами народа. Греки, в отличие от жителей древней Ассирии или Китая, не привыкли подчиняться правителю просто потому, что он — живое воплощение божества или обладатель мандата Неба. У них не было уважения к власти как таковой. Тирания тоже была социальным контрактом, и когда тираны нарушали этот контракт, их быстро свергали.
Трамп уже нарушает социальный контракт со своими тарифами, предлагая американцам затянуть пояса ради светлого будущего и заявляя, что детям не нужно 30 кукол, могут обойтись и двумя, фактически повторяя слова Берни Сандерса о том, что американцы могут обойтись без 23 пар кроссовок.
Трампа выбирали не для этого. И если в США установится тирания, то тираном станет человек, который не отбирает, а раздаёт. Человек, который позволит избирателям перестать беспокоиться — не важно, об изменении климата или упадке промышленности — и начать жить. Человек, который набирает не 49,8% голосов, как Трамп в 2024 году, а хотя бы 60,8%, как Рузвельт в 1936-м, а лучше все 70%. Из правых политиков диктатором мог бы, возможно, стать Рейган, если бы он этого захотел.
Мы привыкли считать современную западную “демократию“ вершиной политического развития человечества, её лучшей и конечной точкой. Нам нравится бояться угрозы диктатуры так же, как нам нравится смотреть фильмы ужасов. Но на самом деле мы не верим в то, что эта система может исчезнуть. “Прогресс не остановить“. Но прогресс в истории много раз обращался вспять, и нынешняя система сама тому хороший пример.
Да, сегодня трудно поверить в её падение, но так же трудно было поверить в возможность Брекзита, избрания Трампа, нападения России на Украину, а до того — сначала захвата власти в России крошечной партией большевиков, а потом — развала Советского Союза. Вероятно, американцам в середине 19-го века было трудно представить себе гражданскую войну, а англичанам в конце 18-го — успешный бунт американских колоний. Мир гораздо менее стабилен, чем нам хотелось бы думать, и Европа с Америкой не исключение.
Часто эту систему представляют как пирамиду: внизу народ, выше — избираемый им парламент, на верхушке — президент или премьер-министр. На самом деле пирамида перевёрнута, она балансирует на острие, держась на доброй воле одного человека, которому вручена огромная власть. Остальное — суды, парламенты, народ — те самые противовесы — в зависимости от его действий вынуждены смещаться то туда, то сюда, чтобы не дать пирамиде опрокинуться. Такой системе сложно оставаться устойчивой. Стоит противовесам чуть-чуть зазеваться — и всё.
Когда я начинал этот лонгрид, я собирался закончить его на мажорной ноте: тирания не бывает навсегда, она лишь антракт между олигархией и настоящей демократией, которую мы никогда не видели. Но я не могу сделать это с чистой совестью. Да, в Древней Греции тиранию сменили демократии, но в Древнем Риме тирания, придя, осталась уже насовсем, на многие сотни лет, до самого конца государства.
На самом деле всё зависит от нас, того, что мы готовы терпеть, и того, что мы можем себе представить. Греки не были готовы терпеть тиранов дольше, чем 30-40 лет, и, избавившись от них, смогли построить систему, в которой у них было гораздо больше свободы, чем у кого угодно и раньше и позже. Римляне не сумели. Что будем готовы вытерпеть мы и что мы сумеем построить, нам ещё предстоит узнать.
Вероятно, хорошей новостью можно назвать то, что способов улучшить нынешнюю систему существует много даже помимо настоящей демократии. Любая реформа, которая приблизит её к античным олигархиям или современной Швейцарии, где у государства не будет единственного выборного царя, и элиты будут спрашивать нашего согласия по всем главным вопросам, была бы огромным прогрессом.
Черчилль врал или, точнее, недоговаривал. Система, которую он называл “демократией“, была лучшей для него самого, гарантируя ему место в правящем кругу. Конечно, не первое место — его он добился сам, своей работой и своим талантом — но место среди тех, кто решает за других, как им жить, было его по рождению. И не только потому, что он принадлежал к английской аристократической семье, ведущей свой род с начала 16-го века. В сегодняшней Америке и континентальной Европе политическое влияние тоже передаётся по наследству.
Для тех, кому такого счастья не досталась, нынешняя система является не самой плохой — в мире есть и были куда худшие системы — но и далеко не самой хорошей. Нам есть куда расти.
Источники, которые я использовал при написании этой статьи, платные подписчики получат в следующем посте.
Этот блог выходит только благодаря поддержке подписчиков. Но до недавнего времени он был не единственным и даже не главным источником моих доходов. Однако в конце марта я потерял крупного заказчика.
С одной стороны, для меня это плохо: мне теперь нужно искать дополнительные доходы. С другой, может, и хорошо: работа была рутинной и скучной.
Для вас это тоже может быть и плохо, и хорошо. С одной стороны, у меня освободилось время, которое я могу посвятить развитию блога. С другой, если мои доходы от блога в ближайшие месяцы существенно не увеличатся, мне придётся искать другую работу и, вероятно, меньше сюда писать.
Огромное спасибо всем тем, кто откликнулся на призыв в предыдущем лонгриде, и, конечно, всем тем, кто поддерживает этот блог уже давно. Теперь я ближе к тому, чтобы этот блог стал моей главной работой. Ближе, но пока не там. Для того, чтобы этот блог мог зарабатывать мне на хлеб, мне нужно до осени набрать ещё несколько десятков платных подписчиков.
Вы можете стать одним из них здесь и получить доступ к закрытым материалам и другим бонусам:
Если вы хотите подписаться через PayPal это можно сделать на Patreon.
Здесь можно подписаться бесплатно, чтобы получать открытые материалы:
Огромное спасибо всем, кто уже помогает.
Гаранты Конца Света:
Artem Porter
Георгий Мягков
Ilya Obshadko
Edward Ben Rafael
Dmitriy Vakhrushev
Ilya K
Kirill Pertsev
Lev G
Timofei
и ещё двое Будд, пожелавших остаться анонимными.
Если вы пока не готовы стать подписчиком, вы можете поддержать этот блог и одноразовым пожертвованием
или криптой.
Если вы пришлёте мне сообщение о переводе и свой имейл, то за €10 или эквивалент в крипте я подарю вам подписку на месяц, €20 ― на три, €30 ― на полгода, а €50 ― на год.
Мои аккаунты в соцсетях:
https://twitter.com/ostap
https://t.me/kaostap
https://www.facebook.com/karmodi/
PS. Эх, какое бы колечко в Ородруин бросить...
"Законы должны быть простыми, чтобы их понимал любой человек с улицы, а не только профессиональные юристы, и их должно быть мало."
В умовному окопі небагато часу на читання текстів - тільки-но прочитав, дякую - але є час на роздуми. І мені спала на думку така метафора стосовно законів, що вони зараз як відеоігри 90х, де головні злодюги малювались вручну, а другорядні були пласкими спрайтами; натомість в сучайних іграх, що асимптотично наближаються до фотореалізму, не промальовують кожну гілочку, хмаринку чи моба - все це генерує і рендерить engine по зашитим в середині нього законам. І навіть гейм-дизайнеру не треба паритись малюванням відбиття в калюжі, не кажуці вже про пересічного гравця, який споживає все це безшовно.
Можна дуже довго, майже безкінечно перераховувати предмети, якими не можна бити людині по голові: не можна бити скалкою, не можна бити стулом, не можна бити ножкою від стула, не можна бити замороженим тунцем, не можна бити збіркою творів В. І. Леніна, не можна бити двома тонами пір'я і таке інше. І все одно інтелек штучний чи природній знаходить шпарини в описі "по процесу". А треба застосувати engine в якому прописано "по результату", як у Азімова: не можна бити людину по голові або допускати своєю бездіяльністю, щоб по голові було вдарено людину )
І мені здається, саме ШІ без когнітивних вад і м'ясних особливостей імплементаціїї здатен нам в цьому допомогти.