Европе будет очень выгодно падение режима айятолл. Иранские баллистические ракеты, вскоре и с ядерными боеголовками, могут долететь Лондона и Парижа — но не до Вашингтона. Европа, а не США, получает большую долю нефти через Ормузский пролив. Так почему же Европа упрямо отказывается помогать США, сознательно рискуя навлечь на себя гнев Вашингтона?

Трудно припомнить период, когда отношения между США и их европейскими союзниками по НАТО были столь напряжёнными. Администрация Трампа требует от европейцев помощи в войне с Ираном, однако в довольно жесткой форме отказываются её предоставить. Если бы речь шла лишь об отказе открыть Ормузский пролив, это ещё можно было бы понять: даже у крупнейших европейских армий — французской и британской — нет нужных для этого ресурсов. Пролив остаётся закрытым, поскольку он простреливается с множества точек иранской территории — это недавно признал и Пит Хегсет. Пока у Ирана есть мобильная артиллерия, беспилотники и ракеты, любой европейский военный корабль, направленный туда, станет удобной мишенью, а не реальной силой. А европейские военно-воздушные силы в их нынешнем состоянии просто не способны уничтожить огневые точки глубоко в горах.

Отказ Польши передать свои системы Patriot на Ближний Восток тоже вполне объясним. Польша сейчас прифронтовое государство, и у неё свои приоритеты.

Гораздо труднее понять нежелание европейцев помогать США даже в мелочах.

Дальше здесь, на английском.

Первые части серии здесь, здесь, здесь и здесь.

Лет в 10 или, скорее, 11 я обнаружил в книжном шкафу несколько книг популярного психолога Владимира Леви. В этом возрасте я ещё не интересовался психологией, но одна из книг называлась “Охота за мыслью“, и это название, вместе с разноцветной обложкой, так меня заинтриговали, что я тут же взялся её читать.

Read more

В последние недели и месяцы я прочитал кучу аналитических статей о будущем Европы в целом и европейской обороны в частности. Каждая из них утверждает, что Европа теряет позиции по всем направлениям: экономически, технологически и геополитически. Она превратилась во второсортного игрока, которого уже никто не воспринимает всерьёз и который — если дойдёт до дела — не сможет себя защитить от России, Китая, или, упаси Господи, от США (последняя угроза пока выглядит очень далёкой, но уже не такой немыслимой, как всего два года назад). И каждая из этих статей предлагает одно и то же решение: Евросоюзу нужны общие закупки оружия либо даже общая оборона — или хотя бы гораздо более значительная роль и в том и другом.

Похоже, что с этим согласны все. Большинство аналитиков, которых я читаю, — согласны. Большинство популярных блогеров по обе стороны Атлантики — согласны. Большинство граждане фактически всех европейских стран — согласны, если верить последнему опросу Eurobarometer.

Меньше года назад я и сам это предлагал.

Но уже не предлагаю.

Весь прошлый год я много думал — и передумал. Сегодня я не считаю централизацию европейской обороны хорошей идеей. Более того, я не верю, что она вообще возможна.

Дальше здесь, на английском:

Next Athens

Stick and Twigs

I. Historians James Hankins and Allen C. Guelzo begin their highly praised book The Golden Thread: A History of the Western Tradition with the Battle of Marathon, 490 B.C. The roots of the Western tradition reach at least several hundred years deeper, but, as Hankins and Guelzo argue, this battle is t…

Read more

2 months ago · Ostap Karmodi

Share

Subscribe now

I.

Хулители Вацлава Гавела, в первую очередь российские “патриоты”, регулярно припоминают ему выражение “гуманитарные бомбардировки“. Мне, как человеку, испытывающему к Гавелу огромное уважение, хотелось бы, чтобы они это просто придумали, как они сделали с якобы цитатами из Аллена Даллеса и Маргарет Тэтчер. Увы, это не так. Хотя Гавел не говорил о “гуманитарных бомбардировках” дословно, статью “Я тоже чувствую себя албанцем“ для газеты Le Monde от 29 апреля 1999 он начал фразой, которую сложно толковать иначе по сути:

В интервенции НАТО в Косово, я думаю, есть один элемент, который невозможно оспорить: налеты, бомбардировки не вызваны материальными интересами. Их характер исключительно гуманитарный: здесь на карту поставлены принципы, права человека, которым отдается приоритет даже перед суверенитетом государств.

В оригинале:

Dans l’intervention de l’OTAN au Kosovo, je pense qu’il y a un élément que nul ne peut contester : les raids, les bombes, ne sont pas provoqués par un intérêt matériel. Leur caractère est exclusivement humanitaire : ce qui est en jeu ici, ce sont les principes, les droits de l’homme auxquels est accordée une priorité qui passe même avant la souveraineté des Etats1.

Выражение “гуманитарные бомбардировки“ звучит ужасно, но его мысль не так уж глупа. Албанцам бомбардировки Югославии действительно помогли, да и сербам тоже: они ослабили диктаторский режим Милошевича и вскоре привели к его падению. Сербия сейчас никак не рай на земле, но живут там свободнее и богаче, чем при Милошевиче.

Сегодня администрация Трампа, в которой вряд ли сидят большие поклонники Гавела, говорит почти то же самое про бомбёжки Ирана. Она не утверждает, что освобождение иранского народа является главной целью воздушных рейдов — их главная цель лишить Иран возможности создавать ракеты и ядерное оружие. Но, как уже не раз повторили и Трамп, и Рубио, они надеются, что бомбардировки помогут иранцам скинуть исламскую диктатуру и построить свободное общество.

Критики этого подхода напоминают про Ирак, где даже полноценная американская интервенция не помогла построить демократическое государство и только ввергла страну в хаос гражданской войны.

Оппоненты на это возражают, что Иран и Ирак — это разные слова. В Ираке никакой демократии и свободы не было, и почти никто её не просил. Американцы сами решили подарить её народу Ирака, и народ этот подарок даже не стал распаковывать. Иран — совсем другое дело, там есть реальные демократические традиции, и иранский народ на деле доказал, что он мечтает о демократии, каждые два-три года выходя на протесты против режима и рискуя при этом головой.

Слова про протесты — полная правда. Первые массовые протесты против религиозной диктатуры начались всего через месяц после её установления, в марте 1979 года, и с тех пор происходили регулярно, чем дальше, тем чаще: в 1981, 1999, 2003, 2009, 2011, 2016, 2017, 2021 и 2022 годах. В 2018, 2019 и 2025 протесты вспыхивали два-три раза за год.

В некоторых из этих протестов участвовали миллионы человек по всей стране. И каждый раз исламский режим жестоко их подавлял, избивая демонстрантов, расстреливая их из боевого оружия и массово казня арестованных. Жертвы за все эти годы исчисляются тысячами. Иранцы действительно мечтают о свободе и отчаянно за неё бьются, несмотря на то, что шансы до сих пор были совсем не в их пользу: в отличие от выходящих на улицы граждан, исламский режим отлично вооружён и не колеблясь применяет оружие.

Но если слова о стремлении иранцев к свободе вполне справедливы, то утверждения об опыте демократии — серьёзная натяжка.

II.

От своего зарождения в середине 6-го века до нашей эры и до начала 20-го века нашей Персидская империя, или, точнее, долгая последовательность сменявших друг друга империй была классической деспотией. Иногда, как при её основателе Кире Великом, её подданным жилось заметно свободнее, чем подданным других империй того же времени, но по-настоящему свободными, как древние греки и римляне, они не были никогда. Никаких прав и свобод, в отличие от средневековой Европы, не имела даже персидская аристократия, как, впрочем, и любая аристократия мира за пределами Европы и, с натяжкой, Японии.

В 1905 в Иране, как и в России, случилась революция. Против доведшей страну до ручки правящей династии объединилось всё городское население: обнищавшие торговцы и ремесленники, недовольное отходом властей от законов шариата мусульманское духовенство и мечтавшая о либеральных реформах интеллигенция. Свержения Мозафереддин-шаха они не добились, но, как и в России, добились дарования Конституции, которая была основана одновременно на бельгийской конституции и Коране, и создания парламента-меджлиса, первые выборы в который, снова как и в России, прошли в 1906 году.

В 1907 в конституцию была внесена поправка, требовавшая, чтобы все решения меджлиса одобрялись советом из 5 аятолл, но даже с этим условием парламент прожил недолго. Сменивший отца на престоле Мохаммад Али-шах разогнал его в 1908. В стране началась гражданская война, которая закончилась в 1911 проигрышем обеих сторон: Мохаммад Али-шах был вынужден отречься от престола в пользу своего несовершеннолетнего сына и бежал в Россию, и дожил свои годы в Одессе, по адресу улица Гоголя, 2, но и меджлис, снова избранный в 1909, был разогнан российскими войсками, которые ещё в конца 19-го века хозяйничали в северной половине страны, как у себя дома, как и англичане в южной.

Противостояние правящей династии и реформаторов продолжалось ещё десять лет. Парламент то избирали, то снова разгоняли. Закончилось это тем, что генерал Персидской казачьей бригады, созданной в Иране в 1879 году по образцу российских казачьих подразделений и являвшейся самой боеспособной частью персидской армии, Реза Хан, в 1921 году устроил государственный переворот, свергнув непопулярное правительство. В 1924 парламент, надеясь на установление конституционной монархии типа английской, низложил правившую страной предыдущие два с лишним века династию Коджаров и короновал Резу Хана шахом под именем Реза Шах Пахлави, заложив таким образом новую династию.

Но парламент просчитался: Пахлави не собирался быть формальным правителем. Он стал диктатором и правил в стиле Петра I, с одной стороны модернизируя Иран по европейскому образцу, строя железные дороги и запрещая традиционные наряды, а с другой — уничтожая любую оппозицию. Парламент формально продолжали избирать, но он потерял самостоятельность, одобряя все шахские инициативы, как нынешняя российская Госдума.

После Второй мировой, при наследнике Резы Шаха, Мохаммеде Резе Пахлави, парламент снова стал самостоятельным. Но ничем хорошим это не закончилось. Избранный в 1951 году премьер-министром левый националист Мохаммед Мосаддык сначала национализировал британскую компанию, добывавшую в Иране нефть, и конфисковал всё её имущество, после чего добыча нефти в стране фактически закончилась, потом разорвал дипотношения с Великобританией и, наконец, изгнал шаха страны. В конце концов иранские военные при поддержке ЦРУ и MI6 арестовали Мосаддыка и вернули всю полноту власти шаху.

Мохаммед Реза Пахлави усвоил урок и никакой самодеятельности парламенту больше не позволял. До конца его правления и после него, при Исламской республике, парламент оставался послушным орудием в руках сначала шаха, а потом рахбара.

С начала 1960-х в Иране установился полноценный диктаторский режим: оппозиционеров без суда бросали в тюрьмы, демонстрации расстреливали. В 1975 шах отбросил любые попытки играть в демократию и запретил все партии, кроме правящей, да ещё и заставил вступить в неё всё взрослое население страны, объявив тех, кто не хочет этого делать, предателями. В Иране, по сути, строили национал-социализм: репрессивное полицейское государство с командной, но дозволяющей частную собственность экономикой.

Аятоллы не пришли на пустое место, как не пришли на пустое место большевики в России: демократия в Иране была в общей сложности лет пять. Всё остальное время там была диктатура, в последние декады — очень жёсткая.

Как я подробно разбирал здесь, у стран или, точнее, народов без долгой истории демократических институтов мизерные шансы стать успешными и свободными (если вы хотите возразить, загляните сначала в статью по ссылке). Формально они могут стать демократическими, но эта демократия будет просто сменой у власти разных клептократических клик.

Это на одной чаше весов. На другой — иранское протестное движение последних 20 лет, аналогов которому в новейшей истории не было ни по масштабу, ни по упорству. С натяжкой с ним можно сравнить польскую Солидарность и украинские майданы. Но они действовали в совершенно других условиях. Чтобы лучше представить себе масштабы происходящего, представьте себе, что в сталинском СССР на улицы крупных городов каждые пару лет выходят 4-5 миллионов человек, кричащих “Смерть Сталину! Долой большевиков!“ и требующих демократических реформ. Демонстрации расстреливают, зачинщиков и лучших ораторов ловят, месяцами пытают в подвалах Лубянки, а потом публично вешают на Лобном месте, но через два года люди выходят снова. И опять, и опять, и опять.

Представили? Вот и я не могу. А в Иране это происходит с 2009 года.

Если судить по истории Ирана за все её 26 столетий, Иран после освобождения от аятолл пойдёт дорогой России и Турции: приход к власти либералов, половинчатые реформы, затяжной экономический кризис, бьющая в глаза коррупция и разочарование населения в демократии — в общем, типичная страна третьего мира, только с великой имперской историей, когда-то вершившая судьбы половины известного мира. Идеальная питательная среда для прихода к власти очередного диктатора, который обещает навести порядок и вернуть былое величие. Колея, из которой невозможно выбраться.

Но если судить по последним 17 годам, в Иране возможно всё.

Вряд ли там сразу построят работающую демократию. Демократию нельзя просто взять и построить с первой попытки, внеся изменения в конституцию. Чтобы она заработала, её населению, или хотя бы элитам, нужно уметь договариваться. Без умения идти на компромисс демократия не работает. Этому умению нужно учиться столетиями, или хотя бы десятилетиями. У населения Ирана такого опыта нет: история его парламента — это история беспрекословного подчинения исполнительной власти, перемежающаяся редкими, но непримиримыми конфликтами с ней. Так же, как и в России.

Скорее всего, даже несмотря на их стремление к свободе, у иранцев не выйдет построить свободное и процветающее государство. Но они заслужили свой шанс и своё право на ошибку, заслужили буквально кровью. И даже если они не смогут встать в один ряд с Тайванем и Южной Кореей (почти наверняка не смогут), почти любой возможный режим, даже самый авторитарный, всё равно будет лучше исламской диктатуры, хуже которой только Северная Корея.

III.

Нынешняя война предоставляет Ирану шанс избавиться от диктатуры. Главный вопрос сейчас в том, как этим шансом лучше воспользоваться. И в первую очередь не иранцам — они сами в данной ситуации могут сделать довольно немного, режим ещё слишком силён и беспощаден, — а США.

Есть три возможных варианта:

1.

Первый из них самый невероятный: оккупация.

Оккупировать Иран американцы почти наверняка не будут. Ирак и Афганистан надолго отбили у них аппетит к подобному способу экспорта демократии. И по понятной причине: он оказался дорогим и неэффективным. С 2003 по 2017 в Ираке погибло около 5000 американцев и их западных союзников, и более 300 тысяч иракцев с обеих сторон конфликта, почти 200 тысяч из которых были мирными гражданами.

Это было шоком для Запада, шоком, за которым забылось, что число прямых жертв режима Саддама Хуссейна оценивается приблизительно теми же цифрами — 250-300 тысяч человек, в первую очередь курдов и шиитов, которых массово расстреливали и травили химическим оружием.

Ирак не назовёшь богатой страной, но он и не бедствует — уровень жизни там примерно как в ЮАР или Гватемале. Свободным его тоже не назовёшь: Human Freedom Index размещает его ровно между Китаем и Россией. И тем не менее жить там сегодня и свободнее и безопаснее, чем при Саддаме, так что Иракская война не была таким уж полным провалом. Но и успехом она тоже не была: американцы стремились явно не к этому.

Есть ли в истории случаи, когда оккупанты в конечном итоге принесли оккупированной стране полноценную свободу и процветание? Есть, но их можно пересчитать по пальцам, и этих пальцев будет два.

Южная Корея и Тайвань сегодня — очень успешные страны: демократические, свободные, богатые и безопасные. И обе они в первой половине 20-го века были колониями Японии. Но не простыми колониями. С начала 1919 Япония проводила в их отношении политику “наичи энчо шуги“ (内地延長主義), что можно перевести приблизительно как “доктрина расширения внутренних территорий“ (внутренними территориями, в отличие от внешних, то есть колоний, называли сами Японские острова). Планировалось, что Корея и Тайвань постепенно станут такой же частью Японии, как и сама метрополия. Для этого туда активно экспортировались японские законы, японские суды, японская система образования и японская гражданская администрация, которые по тем временам были вполне прогрессивными. Довоенную Японию сейчас принято называть “фашистской“ и другими плохими словами, но единственное верное из них — “империалистическая”. Однако в первой половине двадцатого века империалистическими были Великобритания, Франция, Голландия и даже США. Япония перед Второй мировой несомненно была империалистическим, но одновременно демократическим правовым государством с реальной оппозицией и свободными выборами, не хуже многих стран Европы и Латинской Америки. Жители Кореи и Тайваня, в отличие, например, от населения завоёванных районов Китая, были её полноценными гражданами и, переехав в Японию, что они могли делать свободно, получали право избирать и быть избранными (и одного мигранта из Кореи в 1930-х действительно избрали в японский парламент). Те, кто оставался в Корее и на Тайване, избирательных прав не имели, их собирались им дать когда-нибудь позже, “когда они будут готовы“ (в попытке купить их лояльность это сделали под самый конец войны, в апреле 1945), но на протяжении почти полувека у жителей этих стран был доступ к современным общественным институтам. Два поколения корейцев и тайваньцев получили современное образование, по крайней мере начальное, и знали, что такое справедливый суд и некоррумпированная эффективная администрация. Этого хватило, чтобы после ещё почти полувека проб и ошибок построить свободные процветающие государства.

Но вполне могло не хватить — было ещё одно важное условие, о котором чуть позже.

Обратными сторонами доступа к институтам правового государства была, собственно, оккупация, а также пусть и не насильственная, но очень настойчивая ассимиляция.

Если бы оккупация более прогрессивными странами была гарантией их превращения в развитые демократии, её практические плюсы и моральные минусы можно было бы обсуждать бесконечно. К сожалению, обсуждать нечего. Тайвань и Корея — только исключение из общего правила, которое гласит, что оккупация не делает страны ни свободными, ни богатыми.

Британская, французская и голландская колонизация не превратила ни одну страну в новую Британию, Францию и Голландию. Правда, британцы, французы и голландцы, в отличие от японцев, и не старались. Если они экспортировали в страну свои общественные институты, эти институты работали только для самой верхушки, местной политической и бизнес-элиты, а большинство населения жило как жило. Но была одна страна, которая действовала почти в точности как Япония — США.

Отвоевав у Испании Филиппины и разгромив местных борцов за независимость, американцы в начале 20-го века начали активно экспортировать туда свои институты: суды, школы, гражданскую администрацию. Как и японцы, и в отличие от британцев и французов, они старались, чтоб общественный прогресс проник в каждый уголок страны. Да ещё и с 1916 года, в отличие от японцев, делали это не чтобы полностью ассимилировать местное население, а чтобы планомерно подготовить его к независимости, которую они планировали дать, и действительно дали Филиппинам в 1946 году.

Увы, сделать Филиппины процветающей демократией, как мы отлично видим, не вышло.

Почему у японцев получилось, а у американцев — нет? Возможно, потому, что японцы лучше понимали, с кем и с чем они имеют дело. Все три страны веками связывала торговля, у всех трёх была общая религия и культура, все они сформировались под огромным китайским влиянием. Ещё одно возможное объяснение — распространённая в Корее и на Тайване легистско-конфуцианская мораль, ценящая законопослушание, образование и трудолюбие.

У Ирана с США нет общей истории и культуры, и конфуцианские ценности там тоже не чтут.

Есть ещё две страны, которые, хоть и не могут соперничать с Тайванем и Южной Кореей, являются по мировым меркам достаточно богатыми, демократическими и свободными, хотя ни 50, ни 500 лет назад таковыми не были. Это Греция и Румыния, которая уже богаче России. Они тоже полностью импортировали западные институты, но сделали это без оккупации, добровольно, присоединившись к ЕС.

Ирану членство в ЕС точно не светит.

В общем, тупиковый путь.

2.

Второй способ можно назвать “подстраховка“. Победитель сажает в побеждённой или освобождённой стране демократическое правительство, но не навязывает ей свои институты, а только следит за тем, чтобы страна не слишком сильно отклонялась от нужного курса, например, не становилась коммунистической.

Это может достигаться двумя способами: размещением в стране военных или просто угрозой вмешательства.

Сразу скажу, что Япония и Западная Германия, которые сразу приходят на ум — плохие примеры. Япония, как я писал выше, с 1890-х годов фактически не прекращала быть правовым демократическим государством, только в начале сороковых частично приостановив действие некоторых демократических институтов, как сделала, например, и Англия. Германия с 1933 по 1945 свободной страной никак не была, но на протяжении пяти предыдущих веков она была одной из самых свободных стран Европы и мира, с крепкой правовой системой (даже сам термин “правовое государство”, Rechtsstaat, происходит из немецкого), федеративным устройством, выборными императорами и заседавшим с 15-го века парламентом.

Хорошие примеры — те же Корея и Тайвань. В Корее американские военные находятся с конца Второй мировой и до сих пор. На Тайване американские военные присутствовали с 1954 по 1979, но и после США всегда были готовы вмешаться. Ни там, ни там американцы не возражали, когда страной правили диктаторы, при условии, что эти диктаторы оставались лояльны США и не пытались строить социализм. И там, и там диктатура в конце концов сменилась на демократию. В том, что Южная Корея и Тайвань сегодня — одни из самых свободных и богатых стран мира, “виновата” не только прививка японских институтов, но и американская страховка, незримо (хотя в Корее один раз очень зримо) не давшая им попасть в лапы к коммунистам.

Есть и ещё один успешный пример — Панама. После того, как США в 1989 захватили диктатора Норьегу в ходе операции, которую Трамп недавно скопировал в Венесуэле, Панама стала демократической и свободной страной и непрерывно богатела. Уровня Тайваня и Южной Кореи она не достигла, но по валовому национальному доходу на душу населения обогнала Чили и приближается к Венгрии. Очевидный американский успех.

Но вряд ли его удастся повторить в Иране. Панама — маленькая страна, размером чуть больше Грузии, с населением 4 миллиона человек. Она находится прямо под боком у США, никаких крупных стран, которые могли бы конкурировать с США за влияние над Панамой, рядом не наблюдается. Армии у неё после смещения Норьеги в 1989 нет вообще никакой. США могут менять там правительство хоть каждый день.

Иран по размеру втрое больше Франции или Украины (хотя на карте это почти незаметно), там живёт 87 миллионов человек, и с США он находится в разных полушариях. Это не значит, что и там нельзя сменить власть, но успех совсем не гарантирован.

Это подтверждает история Кубы и… самого Ирана.

Про Кубу я подробно писал здесь. Прочтите (но не раньше, чем вы дочитаете эту статью), это очень показательная история. Новейшую историю Ирана я кратко изложил выше. И там, и там американцы внимательно следили за ситуацией и организовывали госперевороты, когда ситуация, по их мнению, выходила из-под контроля. Это худо-бедно работало, пока вдруг не перестало работать, абсолютно неожиданно для США. И на Кубе, и в Иране что-то внезапно щёлкнуло, и к власти внезапно пришли враждебные США люди, которых американцы уже не смогли убрать: на Кубе — коммунисты, а в Иране аятоллы. На Кубе этому не помешало даже наличие американской военной базы, расположенной там до сих пор. Возможно, не первой, но явно не последней причиной такого печального развития событий было то, что когда народ десятилетиями наблюдает, как чужая страна раз за разом меняет его руководителей, любви к этой стране это никак не добавляет.

В среднесрочной перспективе подстраховка работает неплохо: Тайвань и Южная Корея остаются в американской сфере влияния уже 80 лет, 40 из них — как успешные демократические страны. Иран и Куба под американской опёкой не стали демократическими, но неплохо разбогатели и примерно полвека оставались в сфере влияния США. С долгосрочной перспективой хуже: хотя Южная Корея и Тайвань — вроде бы вполне прочные демократии, в Кубе и Иране всё давно рухнуло в тартарары.

3.

Есть ли ещё какие-то способы помочь стране стать демократией?

Ричард Ханания в ещё июньской статье The Case for Regime Change in Iran, and How Not to Screw It Up предлагал ослабить режим бомбёжками и, если дело дойдёт до гражданской войны, вместо того, чтобы вводить в Иран американские войска, помогать проамериканским силам деньгами и оружием и немножечко бомбить врагов США, потихоньку смещая баланс в пользу первых. По его словам, этот способ неплохо сработал в Сирии.

Я бы назвал этот способ “подталкивание“.

Ханания — один из моих любимых авторов, одновременно провокационный и умный. Но эта статья показалась мне наивной и плохо продуманной. Во-первых, новое правительство находится у власти чуть больше года — маловато, чтобы говорить об прочном успехе. Да и в целом его успехи выглядят довольно сомнительно: оно ввело в стране шариатское право, то ли само устроило, то ли не смогло остановить резню алавитов, воевало с курдами и друзами и отложило демократические выборы на несколько лет, если не навсегда.

Но даже если кто-то хочет считать это успехом, этот успех стал заслугой не США, а Израиля. До этого разные силы, поддерживаемые США, Турцией, Ираном и Россией, воевали в Сирии почти четырнадцать лет и могли воевать ещё как минимум столько же, если бы Израиль не устранил руководство Хезболлы, нарушив баланс и создав ситуацию, которой смог воспользоваться Ахмед Аш-Шараа и его Хайят Тахрир аш-Шам.

Если в Иране начнётся гражданская война, ситуация может легко повториться, но у Израиля будет меньше возможностей склонить весы в свою пользу: Иран и больше, и дальше Сирии. США могут снабжать деньгами и оружием дружественные отряды, но в эту игру будут играть не только они. Турции, России, Китаю и даже Пакистану не нужен богатый прозападный Иран, они будут делать всё возможное, чтобы он никогда не появился. Им будет легче, чем США, потому что они ближе. И они будут более мотивированы, потому что ставки в этой игре для них выше. Если допустить начало гражданской войны, она может закончиться совсем не так, как хочется Америке, или вообще не закончиться.

Как ни печально, среди трёх возможных способов разбираться с послевоенным Ираном нет ни одного хорошего. Наименее плохой из них, вероятно, второй — “подстраховка“. Он не гарантирует долгосрочного успеха, но если он сделает Иран нормальной страной — не как Корея или Тайвань, а как, скажем, Объединённые Арабские Эмираты, повторить успех которых у Ирана есть шансы, особенно если он станет федеративным — хотя бы на полвека, это будет уже кое-что. Мало у какой страны такое получается.

IV

Есть и ещё один вариант: вообще забыть об иранской демократии. Разбомбить военные заводы и ядерные центры дотла, уничтожить иранский флот и отправиться домой, пожелав удачи иранской оппозиции.

Это тоже тупиковый путь. Он просто отложит проблему на несколько лет.

В Западной Германии в 1946 жило всего две трети довоенного населения Германии, но ей потребовалось только шесть лет, чтобы превзойти довоенный уровень немецкого промышленного производства. И это после того, как все немецкие заводы были буквально стёрты с лица земли годами непрерывных бомбёжек.

Свою первую атомную электростанцию западные немцы построили за 2,5 года.

США не станут бомбить Иран четыре года подряд. Иран восстановит военную промышленность гораздо быстрее Германии. Да, у ФРГ был План Маршалла, но у Ирана будет помощь России и Китая. Без центрифуг они его не оставят.

Иран не зря сейчас запускает ракеты по Эмиратам и Катару. Он очень надеется на то, что под давлением арабских стран, а также европейских и азиатских правительств, испуганных ростом цен на нефть и газ и прекратившимся морским и авиасообщением, США остановят войну досрочно, не добившись поставленных целей. Пока результат обратный: как соседи, так и Европа становятся всё более антииранскими. Но кто знает, что будет через неделю или две.

И даже если эта тактика не сработает, то повторить Epic Fury через пять лет будет гораздо сложнее, даже если у власти будет кто-то похожий на Трампа или он сам. Потому что ни один из союзников США, ни в арабском мире, ни в Европе, ни в Азии, не захочет её повторения. Кроме, разумеется, Израиля. Давление будет огромным, желание предоставлять США свои морские и авиабазы для подготовки удара — нулевым, шанс на повторение ударов — мизерным. Если США не хотят, чтобы Иран создал атомную бомбу, режим нужно добивать сейчас.

Но даже окончание войны без смены режима — не худший из возможных вариантов. Хуже всего, если Трамп повторит то, что он сделал в начале года в Венесуэле.

Венесуэла, вероятно, первый в истории случай, когда государство отстраняет от власти враждебного себе иностранного лидера, оставляя на месте всё его окружение. Ничего похожего в мировой истории начиная с античных времён и до наших дней обнаружить не получается. В Панаме, где операция по захвату Норьеги прошла почти по тому же сценарию, что и операция по захвату Мадуро, американцы отдали власть в руки лидеру оппозиции, ни словом не намекнув, что у него “нет поддержки в армии“. Советский Союз, отстранив от власти неудобных лидеров Венгрии (1956), Чехословакии (1968) и Афганистана (1979), оставил у власти представителей компартии, но не первых заместителей Надя, Дубчека и Амина, а их недругов и конкурентов, изначально лояльных СССР.

То, что произошло в Венесуэле — это как если бы в апреле 1945, после смерти Гитлера, союзники передали всю власть в Германии в руки Бормана, оставив на своих местах Гимлера, Геббельса, Геринга и всё командование Вермахта. Это не только аморально, но и опасно. Вероятность того, что целиком оставшаяся у власти чавистская клика будет долго сохранять лояльность США, крайне мала. Да, они отпустили политзаключённых, но политзаключённых отпустил и Лукашенко. Лучше его режим от этого не стал. Проводить честные выборы у них тоже нет никакого резона, тем более, что Трамп от них этого и не требует. Пока Трамп у власти, или пока у США не появились другие заботы, они будут сидеть относительно тихо, но как только в Америке появится менее авантюрный президент, снова возьмутся за своё, сначала осторожно, а потом всё более откровенно.

Повторять такой же фокус в Иране, как, похоже, и собирается Трамп, судя по его заявлениям, — зажигать фитиль у пороховой бочки. Иран гораздо дальше Венесуэлы, контролировать его власти будет куда сложнее, и подобный ход наверняка заставит иранцев, рисковавших жизнью в борьбе за свободу, возненавидеть Америку.

Если США закончат эту операцию, просто уничтожив военные и ядерные объекты Ирана, и аятоллы сами выберут преемника Хаменеи, у США ещё будет оправдание — ну, не смогли. Если США своими руками выберут преемника из аятолл, никаких оправданий у них не будет.

Share

Subscribe now

Новости Конца Света выходят только благодаря финансовой поддержке подписчиков. Вы тоже можете помочь им материально на Ko-Fi и получить доступ к закрытым материалам и другим бонусам:

или на Patreon, если вам почему-то лучше это сделать именно там или вы хотите это сделать через PayPal ― но там это будет дороже и вам и мне.

или прямо здесь, но здесь меньше планов и бонусов.

Огромное спасибо всем, кто уже помогает.

Гаранты Конца Света:

• Artem Porter

• Георгий Мягков

• Ilya Obshadko

• Edward Ben Rafael

• Dmitriy Vakhrushev

• Ilya K

• Lev G

• Timofei

• Buba Kastorsky

• Dmitry Bagrov

• Olga

• Daim

• и ещё несколько Будд, пожелавших остаться анонимными

Если вы пока не готовы стать подписчиком, вы можете поддержать этот блог и одноразовым пожертвованием

или криптой.

Если вы пришлёте мне сообщение о переводе и свой имейл, то за €10 или эквивалент в крипте я подарю вам подписку на месяц, €20 ― на три, €30 ― на полгода, а €50 ― на год.

Мои аккаунты в соцсетях:

https://t.me/kaostap
https://twitter.com/ostap
https://www.facebook.com/karmodi/

Вы, скорее всего, слышали о принципе фальсифицируемости Карла Поппера: теорию можно считать научной только если существует возможность её экспериментального опровержения. Иными словами, научные или логические утверждения отличаются от религиозных тем, что в них заложена принципиальная возможность их опровергнуть фактами. Даже те утверждения, в верности которых мы не сомневаемся, вроде законов Ньютона: мы знаем, что если экспериментальные наблюдения начнут расходиться с этими законами, нам придётся их пересматривать. И мы заранее знаем, какие именно это могут быть наблюдения. Но никакие аргументы и факты не заставят верующего человека отказаться от веры в Бога. Многие зачем-то пытаются доказывать верующим, что Бога нет, так же, как Ансельм Кентерберийский и другие теологи пытались логически доказать, что Бог есть. И то и другое — совершенно бессмысленное занятие: религия не наука, она не является фальсифицируемой.

Мы пытаемся спорить с верующими, если мы атеисты, или с атеистами, если мы верующие, потому что, хотя критерий Поппера строго говоря относится только к научным фактам, мы, с нашим современным школьным и институтским образованием, ожидаем, что он будет относиться ко всему. Мы верим, что может объяснить людям, что они неправы, если мы укажем им на факты, которые явно показывают их неправоту. Мы уверены, что это возможно, и каждый раз удивляемся, когда это не работает. А не работает это очень часто.

Причин у этого может быть две. Первая относится к логике, вторая к фактам.

Когда мы пытаемся что-то доказать человеку логически, наши доказательства опираются на наши аксиомы. Если спор относится к политике, и речь в нём идёт о “хорошо” и “плохо” (как в последние годы, начиная с Крыма, и даже ещё раньше, с разгрома НТВ и посадки Ходорковского, и, даже ещё раньше, с выборов 1996 года, происходит всё чаще и чаще), эти аксиомы — аксиомы морали. Наши аргументы регулярно не работают, потому что наши моральные аксиомы, то есть самые базовые взгляды на то, что хорошо и плохо, не совпадают с моральными аксиомами наших собеседников. Обычно мы об этом даже не догадываемся, особенно когда знаем этих собеседников с детства или института. Ну как их взгляды могут настолько отличаться от наших? Нам даже не приходит в голову спросить. А когда мы догадываемся это сделать, перед нами разверзаются бездны. В этом случае любой спор бесполезен, мы никогда им ничего не докажем. Со мной такое произошло буквально неделю назад: человек, который казался мне очень умным, да такой он на самом деле и есть, вдруг показал, что его базовое представление о “хорошо” и “плохо” настолько отличается от моего, что мне с ним просто нечего обсуждать.

Вторая причина не такая радикальная, и поэтому она ещё больше ставит в тупик. Наш собеседник разделяет наши взгляды на “хорошо” и “плохо”, но ему всё равно ничего невозможно доказать, хоть кол на голове теши. Когда речь идёт о базовых вещах, он всё понимает правильно (ну, то есть как мы), но когда доходит до конкретных событий, то, что мы видим белым, он называет чёрным, и наоборот. И факты, которые мы ему предъявляем, не сдвигают его с мёртвой точки: он либо называет их неважными, либо просто в упор отказывается их видеть. Как такое может быть? Что случилось с фальсифицируемостью по Попперу?

Проблема тут в том, что фальсифицируемость по Попперу — концептуально правильная вещь, но в жизни она так не работает. Да что там в жизни: она не работает по Попперу даже в науке.

В 1951 году американский философ Уиллард Куайн в статье “Две догмы эмпирицизма” написал, что мы мыслим не утверждениями, а системами. И что “Любое утверждение, каковы бы ни были факты, можно продолжать считать верным, если внести достаточно радикальные изменения в другие части системы.”

Через 20 лет Куайн развил эту концепцию в книге Web of Belief. Куайн пишет, что наши убеждения, даже научные, представляют собой не разрозненные идеи, которые, по Попперу, можно опровергнуть по одиночке, а тесно связанную систему, которую можно представить себе паутиной. И если какой-то из фактов в этой системе внезапно оказывается неверным, это ещё ничего не означает: пока паутина висит, мы, как работящие пауки, просто заплетаем порвавшееся место новой тканью, сидя на оставшихся целыми участках. Любая устоявшаяся теория, говорит Куайн, способна выдержать и даже убедительно объяснить расхождения своих постулатов с фактами, если она обладает достаточно разветвлённой структурой. Чтобы пересмотреть наши взгляды, скажем, на тёмную материю или на Трампа, нам нужно не одна дыра в наших взглядах, а много. Так много, чтобы паутина полностью порвалась и повисла парой грязных серых нитей. Так, чтобы её уже невозможно было залатать.

Наши споры с друзьями и родными, которые “ну никак не хотят понять” не решаются — если у нас вообще есть общая база для споров — нахождением одного убойного аргумента или демонстрацией одного видео. Они отметут аргумент и увидят на видео совсем не то, что там видим мы. Это не блицкриг, а позиционная война (потому что, давайте уж честно, это война, хоть и не на уничтожение: обе стороны пытаются добиться того, чтобы противник выбросил белый флаг). Это война на истощение, лучшая стратегия в которой — не настраивать близких против себя, пробивая в дыры в паутине, которую они много лет заботливо плели, а терпеливо дожидаться, пока жизнь сама не пробьёт в ней достаточно дыр.

Если только наша паутина убеждений в том, что с ними в принципе можно договориться, не повиснет грязной ниточкой раньше.

Share

Subscribe now

Новости Конца Света выходят только благодаря финансовой поддержке подписчиков. Вы тоже можете помочь им материально на Ko-Fi и получить доступ к закрытым материалам и другим бонусам:

или на Patreon, если вам почему-то лучше это сделать именно там или вы хотите это сделать через PayPal ― но там это будет дороже и вам и мне.

или прямо здесь, но здесь меньше планов и бонусов.

Огромное спасибо всем, кто уже помогает.

Гаранты Конца Света:

• Artem Porter

• Георгий Мягков

• Ilya Obshadko

• Edward Ben Rafael

• Dmitriy Vakhrushev

• Ilya K

• Lev G

• Timofei

• Buba Kastorsky

• Dmitry Bagrov

• Olga

• Daim

• и ещё несколько Будд, пожелавших остаться анонимными

Если вы пока не готовы стать подписчиком, вы можете поддержать этот блог и одноразовым пожертвованием

I. Концепция Зла

Фух, ну и год…

Идёт всего третья неделя января, а событий уже хватило бы на пару лет. Похищение Мадуро, кровавая расправа с протестами в Иране, бомбёжки Киева и Одессы, довольная фотография Трампа с премией Мачадо, уголовное дело на главу Федерального Резерва, не желающего снижать процентную ставку, тарифы на европейские страны, не желающие отдавать Гренландию, раздражённое письмо норвежскому премьеру, не желающего давать Трампу Нобелевскую премию (хотя присуждает её совсем не он), Совет Мира с Лукашенко и Путиным, угроза наложить тарифы на Францию, если Макрон в этот Совет не вступит, канадская армия моделирует сценарий американского военного вторжения…

Ни одно из этих событий не назовёшь хорошим. Даже похищение Мадуро, которое меня поначалу обрадовало, обернулось оставлением его подручных у власти на неопределённый срок: и Рубио, и Трамп заявили, что не собираются ни передавать власть оппозиции, ни устраивать в обозримом будущем выборы.

Я собирался писать этот прогноз в начале года, но после каждой новой новости это откладывал, пока не понял, что чтобы хоть что-то прогнозировать, мне нужно создать Теорию Трампа: сегодня всё в мире вертится вокруг него, и то, что будет происходить в 2026-м, в первую очередь зависит от его действий.

У меня нет возможности поговорить с Трампом, понять, как он думает, я могу только наблюдая за его действиями. И чем дольше я за ними наблюдал, тем больше мне не нравилась теория, которая из этого вырисовывалась. И тем больше я убеждался, что эта теория верна. На прошлой неделе, уже после новости о тарифах за Гренландию, но ещё до письма норвежскому премьеру, эта теория привела меня к попытке найти определение Зла.

Как ни странно, оказалось, что нормального определения не существует.

Словарь Ушакова говорит, что Зло — это дурное, греховное, вредное; противоположное добру. Первые три — не определение, а синонимы, к тому же ещё и не точные (дурное, вредное и даже греховное — не всегда Зло), четвёртое заставляет заглянуть в статью про Добро, которая сообщает, что Добро — это что-то противоположное Злу. Круг замкнулся.

Почти точно такое же определение даёт и словарь Ожегова, отличается только порядок слов.

У Даля другой набор синонимов для Зла: худо и лихо. И тоже “противопол. добро”, а Добро, в свою очередь — “что честно и полезно” (честным может быть хамство, а полезным — рыбий жир) и, тоже, “противоположность Злу“.

Англоязычные словари справляются немногим лучше.

Кембриджский идёт по тому же пути, что и Ушаков с Далем, предлагая синонимы: “что-то очень плохое и вредное“

Merriam Webster всё-таки пытается дать определение. Он описывает Зло как “то, что приносит горе, страдание или беду“. С этим определением есть много проблем. Далеко не всё, что приносит горе, страдание и беду, является Злом. Их может приносить, например, естественная смерть близкого, которая Злом не является. Можно придумать и случаи, когда Зло не приносит горе, страдание и беду, но всё равно им является : например, мгновенное, с помощью мощной бомбы, уничтожение какой-нибудь затерянной в джунглях Бразилии индейской деревни, не причинит никому ни горя, ни страданий — сами жители ничего не успеют понять, а мир об их смерти вряд ли узнает. Но оно всё равно будет Злом.

И, даже если мы забудем об этих контрпримерах, это определение Зла через последствия его действий не даёт нам никакого представления о его сути. А понимать его суть очень важно, чтобы успеть распознать Зло, пока оно ещё не успело причинить горя или страданий.

Оксфордский словарь определяет Зло как “силу, вызывающую плохие события; морально предосудительное поведение”. Но и это совсем не помогает: некоторые плохие события, например, падение с переломом, вызываются неосторожностью и силой гравитации. Некоторые виды морально предосудительного поведения, например, чихать в толпе, не закрывая нос, можно назвать Злом только с большой натяжкой.

Не справляется даже мой любимый Chambers:

1. Что-то нечестивое или моральное оскорбительное, либо их источник.

2. Вред или причина вреда; вредное влияние.

3. Всё плохое или неприятное, например преступление или болезнь.

У всех трёх пунктов те же проблемы, что и у определений выше: они слишком широки и включают много того, что Злом не является.

Вспомнив о том, что я знаю французский, я обратился к Larousse и LeRobert.

У Larousse оказался тот же подход, что и Ушакова:

“То, что противоречит добру, добродетели; то, что осуждается моралью”.

У Robert ― как у Merriam Webster:

“То, что вызывает боль, страдание, несчастье; то, что плохо, тяжело”.

Отчаявшись найти нормальное определение в нормальных словарях, я обратился к Стэнфордской философской энциклопедии. Определений там нет, но есть описания того, как разные концепции в разные времена трактовались разными философами. Из неё я с большим удивлением узнал, что до середины XX-го века философы концепцией Зла фактически не занимались. Исключения составляли основатель неоплатонизма Плотин, который определял зло как “лишение сущности, формы и добродетели“, и объяснял, что Зло — это то, что лишает нас всего хорошего, и Иммануил Кант, определявший Зло как предпочтение собственных интересов моральному закону.

Как признавали почти все последующие философы, Канту определение Зла явно не удалось. Оно объявляет Злом совершенно нормальное человеческое поведение. Я ем и хожу по большой и малой нужде исключительно из собственного интереса, а не следуя моральному закону, и что же я теперь, творю Зло, просто намазывая бутерброд или садясь на унитаз?

Определение Плотина, наоборот, многие века было очень популярным, особенно у христианских теологов. И недаром. Оно фактически копирует библейские заповеди. Да и не только их, но и заповеди всех мировых религий. В каждой из них есть формулировки “Не убий“ и “Не укради“, то есть не отнимай жизнь и имущество.

Вторая из этих заповедей на самом деле даже важнее первой, потому что большая часть убийств совершается из-за нежелания жертвы отдавать то, что убийца пытается у неё отобрать.

Но и с этим определением есть проблема.

Оно, как справедливо указывают авторы энциклопедии, является слишком узким и не включает в себя самые очевидные случаи Зла: например, сознательное и бессмысленное причинение другим страданий и боли явно является злом, но страдания и боль — не просто лишение комфорта и удовольствия.

Можно, конечно, сказать, что причиняя боль, убийца отнимает у жертвы здоровье, но мы легко можем провести мысленный эксперимент, где боль причиняют не на дыбе и не вгоняя под ногти иголки, а подключая электроды к определённым зонам в мозгу или даже облучая мозг снаружи микроволнами, — и это всё равно будет Злом.

И это, как утверждает энциклопедия — и у меня нет причин ей не верить — фактически всё, что философия пыталась сказать о Зле до XX-го века.

II. Полный и Тотальный Контроль

Катализатором попыток осмыслить понятие Зла стала Вторая мировая война и Холокост. Тут концепции посыпались как из ведра.

Не буду приводить их здесь все, потому что единственной, которая меня зацепила, стала концепция Ханны Арендт. Но не всем известная “Банальность зла“, а другая, более ранняя её работа, “Истоки тоталитаризма“. Там она пишет, что Зло — это попытка свести людей к взаимозаменимым ходячим машинам, чтобы установить над ними тотальное господство. Зло с большой буквы отличается от обычного зла тем, что его действия нельзя, как пишет Арендт, “понять и объяснить дурными мотивами своекорыстия, жадности, зависти и скупости, мстительности, жажды власти и коварства”, а только стремлением к абсолютному контролю.

Позже, в более популярной сегодня “Банальности зла“ Арендт пересмотрела свои взгляды, и стала считать, что Зло происходит не из каких-то грандиозных стремлений, а от обычного бездумия и безразличия. Но мне кажется, что она была права в более ранней работе. Эйхман, про которого написана “Банальность зла“, не был самим Злом. Он был подручным Зла. Подручные Зла могут действовать из безразличия, корысти или страха, но само Зло этим не объяснить.

Когда я прочёл про тотальный контроль, у меня что-то кликнуло. Это совпадало с тем, что я уже видел в действиях Трампа, особенно в его действиях в Венесуэле. Уже на следующий день Трамп сам дал мне подтверждение. Оно содержалось в письме премьер-министру Норвегии. Письмо заканчивается следующей фразой:

Полный и Тотальный Контроль. Все три слова с большой буквы.

Америке, для продвижения её интересов, никогда не был нужен Полный и Тотальный Контроль над Гренландией. Даже в самый разгар Холодной войны США хватало обычного тактического контроля, который Дания всегда готова была ей предоставить и предоставляла. Во время Второй мировой в Гренландии было 17 американских военных баз. На пике Холодной — 8, с общим персоналом более 10 тысяч человек. Сейчас там осталась только одна, где служит всего 150 военных, и датчане совсем не возражают, чтобы американцы вернули остальные. Они готовы обсуждать и добычу там полезных ископаемых американскими компаниями. Но всё это Трампу не нужно. Гренландия действительно имеет важное стратегическое значение для США, там действительно очень много полезных ископаемых, но и расконсервацией закрытых военных баз, и заключением контрактов на разработку природных богатств острова можно (и нужно) было заняться уже давно. У Трампа был на это целый год, но он не шевельнул и пальцем. Потому что ему всё это не нужно. Он не собирается ни увеличивать численность военных баз, ни обсуждать добычу редкоземельных элементов. Ему нужен именно Контроль, Тотальный и Полный.

До Трампа правительству США не нужен был даже Полный и Тотальный Контроль над Аляской, да и всеми другими американскими штатами: по Конституции США у штатов есть правомочия, в которые федеральное правительство не может вмешиваться, и ни один американский президент не пытался это изменить. Трамп пытается, вводя войска в оппозиционные ему штаты и города, назначая туда прокуроров в обход Конгресса, пытаясь перекрыть им федеральные трансферы по политическим причинам. Ему не хватает обычного контроля, который предоставляет ему Конституция, он хочет Тотальный и Полный.

Стремление, которое я, как и Арендт, считаю самым надёжным критерием Зла. Оно включает всё нужное: отъём имущества, безнаказанные убийства и причинение боли и страданий без видимых причин, но не включает ничего лишнего.

Это стремление к Полному и Тотальному Контролю видно и по поведению трамповских министров. Все они, включая Рубио, которого сейчас все так превозносят за операцию по захвату Мадуро, начинают и заканчивают свои публичные выступления с длинного восхваления Трампа, лучшего президента в истории США, благословенно имя Его, превыше всего величие Его и нет президента достойного поклонения, кроме Него! Вряд ли эти слова сами рвутся у них из сердца. Куда вероятнее, что они знают, как любит такие восхваления Шеф, и опасаются впасть в немилость, если перестанут их повторять. У служителей Трампа обычные корыстные мотивы, они банальны, как зло с маленькой буквы. Мотивы Трампа грандиозны, как у Зла с большой. Зачем эти восхваления Трампу? Просто приятно, но не только. Заставлять людей унижаться, произнося бесконечные панегирики в твой адрес — тоже форма контроля.

В религии мормонов — чем больше я о ней читаю, тем больше она мне нравится (нет, не из-за разрешения многоженства, тем более, что они его уже запретили) — конфликт Бога с Сатаной объясняется тем, что Сатана считал наделение людей свободой воли большой ошибкой и предлагал поставить их под полный контроль, чтобы надёжно привести их к Спасению. Бог не согласился, Сатана восстал и был низвергнут. Добро — это свобода воли, Зло — полный контроль.

В эту гипотезу стремления к контролю как главного мотиватора Трампа и его администрации отлично ложатся все его последние действия, которые иначе трудно объяснить.

Почему он оставил на месте подручных Мадуро вместо того, чтобы передать власть оппозиции или устроить выборы? Потому что смена существующей власти на новую и уж тем более выборы — всегда неопределённость. Кто знает, как они обернутся? А у подручных Мадуро уже есть твёрдый контроль над страной. Достаточно поставить их под свой собственный контроль, пригрозив похитить их, как Мадуро, если они не будут слушаться, — и Венесуэла под твоим контролем.

Почему уголовные дела против губернатора Миннесоты и мэра Миннеаполиса открыли не из-за гигантского скандала с выделением миллиардных субсидий фальшивым благотворительным организациям, а из-за “препятствий действиям иммиграционных агентов“? Потому что иммиграционные агенты, посланные Трампом в Миннесоту, пытаются поставить штат под его контроль, и создание препятствий для этого контроля должно быть с его точки зрения куда более страшным преступлением, чем какое-то там мошенничество.

Почему с начала второго срока Трампа его администрация впервые со времён Рузвельта забрала себе блокирующие пакеты уже в 11 “стратегических предприятиях“ — до сих пор американское государство устанавливало контроль над частным бизнесом, только когда он был Too Big to Fail, то есть находился на грани краха, грозящего крупными социальными неприятностями? Контроль.

Почему Трамп, тоже впервые со времён Рузвельта, пытается диктовать медицинским компаниям цены, а эмитентам кредитных карт — их процентные ставки? Ну, вы меня поняли.

Тем же проще всего объяснить и то, с какой настойчивостью его администрация преследует нескольких демократических сенаторов, выпустивших видео, в котором они призывают военных не исполнять возможные незаконные приказы. Их призыв очевидно защищён Первой поправкой, но с точки зрения Трампа и его министров является самым страшным из возможных преступлений — попыткой подрыва контроля.

На днях Трамп опубликовал в Truth Social провокационную карту, на которой в цвета американского флага была покрашена не только Гренландия, но и Канада, и даже Венесуэла. При этом куда более близкая к США Мексика в эти цвета почему-то покрашена не была. Вряд ли это было сознательным решением, но причина, вероятно, в том же: с точки зрения Трампа, Мексика с её наркокартелями — территория Хаоса, контролировать которую полностью невозможно. Поэтому лучше не присоединять этот Хаос к США, даже в виде провокационной шутки, а отгородиться от него высокой стеной.

III. Типы Зла

Разумеется, Трамп — не единственное зло на планете. Есть иранский режим и КНДР. И то и другое — несомненное Зло, но у них нет достаточно ресурсов, чтобы сильно повлиять на ситуацию на планете. КНДР не влияет вообще не на что, Иран может дестабилизировать обстановку в ближайших странах, но это и всё.

Крупных зол, которые могут повлиять на всю планету, в мире до сих пор было три, каждое со своим узнаваемым характером.

Первым из них появился Путин — типичное русское Зло, многократно описанное Достоевским: маленькое, подленькое, с бегающими глазками. Зло, которое, нашкодив, принимает невинный вид и заверяет: “Это не я!“, хихикая в кулачок. Мелкий бес по характеру, но у этого мелкого беса огромное количество ресурсов и крупнейший в мире ядерный арсенал.

Вторым был Си — Зло вальяжное, неспешное и уверенное в себе, без спешки ожидающее, что мир сам упадёт ему в руки, но не забывающее непрерывно терроризировать своё население и соседей.

Третье зло — самое странное. У него нет единого лица и оно, как невидимый ядовитый газ, заполняет пространство, отравляя собой всё живое. Радикальное левое крыло американской Демпартии. Это Зло, которое агрессивно притворяется Добром. Как в романе 1984, оно убеждает людей в том, что правда — это ложь, свобода — это рабство, а незнание — сила, и наказывает тех, кто пытается это оспаривать. В 2024 это Зло не было разбито, оно только отступило и не собирается сдаваться, как это было видно совсем недавно из выступления на слушаниях в Конгрессе эксперта Демпартии по репродуктивному здоровью доктора Ниши Верма, отказавшейся прямо отвечать на вопрос “Может ли мужчина забеременеть?“

Трамп — Зло четвёртого типа. Наглое, громкое, самодовольное, любующееся собой и совсем не скрывающее своей сущности. Как метко подметил популярный правый автор Ричард Ханания, с приходом Трампа к власти Virtue Signalling сменилось Vice Signalling. Это живое воплощение Чёрта из некоторых народных сказок и популярных фильмов, который бывает даже симпатичным в своей наглой раскованности. К тому же оно, как и этот Чёрт, иногда наказывает плохих людей, которые заслуживают наказания. Но не стоит думать, что Чёрт ими ограничится — он хочет разбудить зло в каждой душе, чтобы завладеть ими всеми. В сказках и фильмах на Чёрта всегда находится управа, но найдётся ли управа на президента самой могущественной державы мира, только предстоит выяснить.

IV. Что нас ждёт

То, что будет происходить в мире в этом году, на 90% зависит от Трампа. Я думаю, он не всегда был Злом. На первом сроке он выглядел весьма неприятным, но в целом нормальным человеком, хотя зёрна того, что происходит сейчас, в нём несомненно были.

Можно гадать, по каким причинам эти зёрна сейчас так мощно взошли. Мне, после событий этого января, кажется, что вдобавок к его изначальному нарциссизму у него начинается довольно редкая форма деменции, которая раньше называлась болезнь Пика, а теперь —поведенческий вариант лобно-височной деменции (хотя последнее определяется несколько шире первого).

Болезнь Пика начинается с утраты эмпатии и самоконтроля. Человек начинает совершать импульсивные антисоциальные действия, реализуя деструктивные желания, которые он раньше сдерживал.

Потом, как и при обычной деменции, происходит утрата памяти и когнитивных способностей. Но по сравнению с большинством других форм деменции это происходит очень поздно, так что родные и близкие могут долго не догадываться о болезни, списывая патологические изменения в поведении на обычную старческую раздражительность.

Конечно, нельзя ставить диагноз, не наблюдая за пациентом или не предложив ему пройти психологические тесты, но этих возможностей у меня нет. А поведение, которое Трамп демонстрирует в последние недели, уж очень похоже на эту болезнь.

Первым признаком для меня стал его злорадно-торжествующий пост на смерть режиссёра Роба Райнера.

Вторым — его мат и неприличный жест в адрес рабочего на заводе. С точно такого же эпизода стало понятно, что старческая деменция начинается у Байдена.

Третьим — его безумные тарифы на страны, поддержавшие Данию.

Письмо норвежскому премьеру только подтвердило эту догадку.

Если моя догадка верна, дальше болезнь может развиваться по двум основным сценариям.

По первому, за утратой эмпатии и самоконтроля может наступить апатия. Это хороший вариант. Трамп может перестать фонтанировать идеями и вообще потерять интерес к политике. Тогда всё будет зависеть от того, какая группа в его окружении окажется у руля и будет править от его лица. Если это будут более-менее разумные Рубио с Бессентом, ситуация может вернуться в норму. Если кто-то типа Миллера с Хегсетом и Лютником, она будет ухудшаться и дальше. Если Вэнс, то это вообще загадка, никто не знает, что на самом деле у него в голове, хотя вряд ли что-нибудь хорошее.

При втором варианте вместо апатии у Трампа случится прилив энергии. Тогда ничего хорошего нас не ждёт. Как и если никакой болезни Пика у Трампа нет, а есть просто возрастное обострение его нарциссизма. В этом случае ситуация будет не просто ухудшаться, она будет ухудшаться всё быстрее и быстрее. Полагаться на TACO — “Трамп всегда даёт заднюю“ — будет уже нельзя.

Можно надеяться на то, что на промежуточных выборах в ноябре большинство в обеих палатах Конгресса получат Демократы, и они смогут заблокировать самые безумные трамповские инициативы, а то и отстранить Трампа от власти. Для последнего нужно две трети голосов в Сенате, которых у Демократов почти наверняка не будет, но если Трамп будет и дальше вести себя настолько деструктивно и непредсказуемо, импичмент может поддержать и достаточное количество Республиканцев: Республиканцев, не боящихся открыто осуждать Трампа и во всё более резких выражениях критиковать его действия, с каждым днём становится всё больше.

С другой стороны, до ноября нужно ещё дожить. Да и нет никакой гарантии, что Трамп согласится подчиняться решениям Конгресса, уходить при объявлении импичмента, да и вообще признавать результаты выборов, если Республиканская партия их проиграет. Ещё полгода назад я бы назвал подобные опасения не слишком обоснованными, но с начала января кажется, что сдерживающие факторы Трампа уже не останавливают.

Тем более, что всё правительство, включая силовой блок, беспрекословно ему подчиняется, и что он превратил ICE ― Иммигрантскую и таможенную полицию в США — в новую, преданную только ему лично, Преторианскую гвардию, которую он использует для “наведения порядка” в штатах, управляемых Демократами.

В какой-то момент вполне может случиться, что полиция какого-нибудь крупного демократического штата вступит с ICE в открытый конфликт, и мы увидим небольшую репетицию гражданской войны. Впрочем, и большую гражданскую войну я не стал бы совсем исключать. Исключать сегодня нельзя ничего.

Конфликт Трампа с Европой будет скорее всего продолжаться.

Вчера Рютте вроде бы удалось уговорить Трампа снять тарифы на Данию и страны, которые её поддержали, и Трамп даже сказал, что не будет забирать Гренландию силой. Но желание получить остров у него никуда не делось. И сегодня уже выясняется, что у них с Рютте разные версии того, о чём они договорились, и Трамп считает, что ему обещали гораздо больше, чем утверждает Рютте.

Если ситуация с Гренландией будет обостряться и дальше и в конце концов приведёт к попытке её оккупации и разрыву США с Европой, этот разрыв пройдёт через всю мировую ткань. Диктаторов по всему миру ничто уже не будет сдерживать: например, это вполне может развязать руки Путину на тактический ядерный удар по Украине. Единственным табу в этом новом мире будет прямое нарушение американских интересов, понимаемых в очень узком смысле: не нарушать важные для США логистические цепочки и не лезть в Западное полушарие.

И, если у Трампа получится отжать Гренландию, вряд ли он на этом остановится. Скорее, успех его только подстегнёт. Он не зря закрасил на своей карте Канаду — он действительно её хочет. Трудно поверить в то, что он решится на прямую агрессию, по крайней мере в этом году, но спокойно канадцам не будет. Им уже неспокойно: в начале года канадская армия, по сообщению Globe and Mail, провела моделирование возможного американского вторжения — и признала, что она к нему не готова и полагаться ей придётся на партизанскую войну.

Спокойно не будет вообще никому.

С начала этого года мы впервые за несколько столетий живём в мире, где Зло правит во всех существующих в нём военных сверхдержавах. Из крупных мировых сил не под властью Зла только Европа, но она всегда полагалась на “мягкую силу“, и хотя у Франции и Англии есть ядерное оружие, военной сверхдержавой её назвать нельзя.

Европа тоже стремится к контролю — и ещё как, её зарегулированность стала легендой. Но это ещё не делает её Злом. Европейским лидерам контроль нужен не ради него самого, а для нормальных и понятных человеческих целей: сохранения власти и получения ренты. В этом Европа похожа на Китай в промежутке между расправой на Тяньаньмэнь и приходом Си к власти. Только в Китае этот контроль не мешал экономическому развитию, а в Европе он его убивает. К счастью Европа в прошлом году опомнилась и всерьёз занялась дерегулированием, которое должно продолжиться и в этом.

Притязания Трампа на Гренландию встряхнули европейцев ещё больше, чем агрессия России в Украине. Всё больше европейских политиков понимает, что Европе пора просыпаться, расти и вооружаться — США, на которые она привыкла полагаться как на защитника, на глазах превращаются в агрессора.

Но пробуждение происходит слишком медленно и сложно, его тормозят амбиции европейских лидеров, которые не могут друг с другом договориться по самым важным вопросам. Особенно амбиции Макрона, который из-за интересов бесчисленных домашних лобби тормозит крупнейшие европейские оборонные и торговые проекты.

С другого фланга нарисовался восточно-европейский блок, который тоже не хочет играть в команде и пытается заигрывать с врагами Европы в самый неподходящий момент: Венгрия, Словакия и присоединившаяся к ним в этом году Чехия. Правда, в Венгрии власть может смениться уже весной: в середине апреля там пройдут выборы, которые партия Орбана по всем опросам должна проиграть. Но вряд ли Орбан так просто расстанется с властью: даже если подтасовок не будет и оппозиция победит, Орбан уже давно посадил своих людей в судах и бюрократическом аппарате и наверняка будет ставить новой власти палки в колёса.

На Ближнем Востоке Трамп, возможно, совсем скоро нанесёт удар по Ирану, но не стоит ожидать, что этот удар сменит там власть. Если бы Трамп послал к Ирану авианосцы сразу, как только восстание началось, на это бы можно было надеяться. Но он прождал три недели, подбадривая восставших заявлениями “помощь уже в пути“, хотя этого не было и в помине, и дал команду двинуть корабли, только когда режим залил улицы кровью. Без революции сменить власть в Иране можно только наземной операцией, а у оппозиции, скорее всего, кончились силы и трудно, хоть и хочется, надеяться, что она снова поднимется.

Да и не факт, что Трамп искренне хочет свергать власть аятолл. Ему нужен контроль, но никакой гарантии того, что он сможет достаточно контролировать новую иранскую власть, будь то шах или демократически избранное правительство, не существует. Судя по заявлениям его помощников, он предпочёл бы договориться с аятоллами по-доброму. Вряд ли аятоллы на это согласятся, так что проблема останется.

Израилю будет сложно. Ситуация в Газе развивается не совсем так, как хотели бы израильтяне. Судя по всему, голос Нетаньяху — или кто там придёт к власти после октябрьских парламентских выборов — будет в лучшем случае совещательным. Хуже того, решения по Газе формально должны приниматься “Советом мира“, который по замыслу Трампа будет служить ширмой, за которой все решения станет принимать он сам. Но уже вошедшие в этот совет Египет, Катар, Индонезия и Турция вряд ли так просто согласятся с решениями, принимаемыми в интересах Израиля, и руководство Катара, как мы уже видели, отлично умеет склонять Трампа на нужную себе сторону.

Характерно, что все крупные европейские страны приглашения Трампа в “Совет мира“ уже отклонили. Даже Мелони, старающаяся поддерживать с Трампом наилучшие возможные отношения, ответила: “Может, когда-нибудь потом“.

Поскольку “Совет мира“, по задумке Трампа, должен решать не только мир в Газе, но и мир во всём мире, с его нынешним составом вырисовываются интересные перспективы и для мира в Украине.

Если серьёзно, то я не верю в достижение соглашения о перемирии, хотя Виткофф говорит, что до него “всего один шаг“. Я не вижу причин для Путина на это соглашаться. И не вижу, чтобы Трамп был готов давить на Путина в полную силу. Да, он наложил санкции на Лукойл и задерживает танкеры российского теневого флота, но это капля в море. Пока он задержал всего несколько кораблей, при том, что по оценкам их от 1100 до 1400. Это скорее красивый жест, чем реальная борьба с торговлей российской нефтью.

Как будет развиваться война, я предсказывать не возьмусь. Рано или поздно Трамп наконец поймёт, что ни к какому миру Путин не готов, но вряд ли он так сильно обидится на Путина, что резко увеличит поддержку Украины. Его действия за 2025 год ни на что подобное не указывают. Скорее уж, поняв, что тут ему Нобелевку не получить, он потеряет к этой войне интерес и свернёт или по крайней мере существенно сократит эту помощь.

Надеюсь, что Европа сможет в основном её компенсировать: её военное производство растёт очень быстро, и её осознание того, что надо уже браться за ум, тоже растёт, спасибо Трампу с его Гренландией.

Надеюсь я и на нового украинского министра обороны: на первый взгляд он выглядит умным, решительным и энергичным, хотя первые впечатления могут обманывать.

В любом случае, положение Украины в 2026 будет сложным. И на экономический коллапс России в 2026 году я бы не очень надеялся. У российской экономики могут начаться проблемы, но они не помешают войне. Российская власть могла бы рассыпаться, если бы к этому располагала обстановка в мире, и у российских элит появилось бы ощущение, что они оказались в полной изоляции, шансы на победу равны нулю и Путина нужно снимать. Но с новой политикой США ничего такого не будет. Наоборот, у России появится, да уже и появилась уверенность, что она может не только выиграть эту войну, но и закрепить победу юридически, а потом, с одобрения Трампа, взяться за Польшу и страны Балтии. В такой обстановке Путину ничего не грозит.

Единственная демократическая страна, которой пока можно ничего не опасаться, это, как ни удивительно, Тайвань. В новой стратегии национальной безопасности, кажется, впервые в истории, США обещают его защищать. И это единственная страна, о защите которой в этой стратегии вообще говорится — не считая, конечно, самих США. Не только из-за чипов, но и потому, почему они защищают его с 1949 года, когда никаких чипов не было ещё и в помине: Тайвань является ключевым звеном в Первой цепи островов, обеспечивающим США свободу мореплавания в Азии.

Всем остальным лучше начать опасаться. Особенно если у них много природных ресурсов, которым Трамп явно придаёт очень много значения, и при этом нет ядерного оружия. С другой стороны, судя по Венесуэле, у любого диктатора теперь есть надёжный способ сохранить власть: достаточно отдать Трампу управление над ресурсами собственной страны и время от времени произносить в его адрес славословия.

Если все мировые лидеры это осознают, мир, возможно, станет даже стабильнее. На какое-то время, пока ему не придёт в голову что-то новое.

Share

Subscribe now

Новости Конца Света выходят только благодаря финансовой поддержке подписчиков. Вы тоже можете помочь им материально на Ko-Fi и получить доступ к закрытым материалам и другим бонусам:

или на Patreon, если вам почему-то лучше это сделать именно там или вы хотите это сделать через PayPal ― но там это будет дороже и вам и мне.

или прямо здесь, но здесь меньше планов и бонусов.

Огромное спасибо всем, кто уже помогает.

Гаранты Конца Света:

• Artem Porter

• Георгий Мягков

• Ilya Obshadko

• Edward Ben Rafael

• Dmitriy Vakhrushev

• Ilya K

• Lev G

• Timofei

• Buba Kastorsky

• Dmitry Bagrov

• Olga

• Daim

• Andriy S

• и ещё несколько Будд, пожелавших остаться анонимными

Если вы пока не готовы стать подписчиком, вы можете поддержать этот блог и одноразовым пожертвованием

или криптой.

Если вы пришлёте мне сообщение о переводе и свой имейл, то за €10 или эквивалент в крипте я подарю вам подписку на месяц, €20 ― на три, €30 ― на полгода, а €50 ― на год.

Мои аккаунты в соцсетях:

https://t.me/kaostap
https://twitter.com/ostap
https://www.facebook.com/karmodi/

Около новогодних праздников, или в их канун или вскоре после них, я пишу два текста: итоги прошлого года и прогнозы на следующий. В прошлом году я начал прогноз на 2025-й разбором того, насколько мне удалось предугадать события 2024-го. В этом году я так делать не буду. Мои прогнозы на 2026 получаются не просто списком международных событий, которые я ожидаю или не ожидаю в этом году, но, куда больше, моим типичным эссе. Собственно прогнозы в этом эссе тоже будут, но они в нём будут не главным. В такой формат разбор моих прогнозов прошлого года не вписывается никак. Поэтому в этом году я опубликую разбор прошлогодних прогнозов отдельным коротким текстом. А в следующем включу новый разбор уже не в прогнозы на следующий год, а в итоги предыдущего.

Бывают годы, когда почти ничего не происходит. Но уже сложно вспомнить, когда такие случались. Прошлый год выдался ударным даже по меркам сумасшедших 2020-х. Не могу сказать, что в начале 2025 я был полностью к этому готов. Мои назывались “Сдержанный оптимизм“, что сегодня смотрится откровенно глупо: весь мой оптимизм иссяк уже к середине марта. Но, перечитывая тот текст сегодня, я вижу, что этот оптимизм был действительно очень сдержанным и, в некоторых пунктах, как ни удивительно, оправданным.

Сильнее всего я ошибся по США, хотя на первый взгляд это так не выглядит:

• Я писал, что мы, вероятно, услышим от Трампа ещё много провокационных и скандальных заявлений, и мы их действительно услышали и продолжаем слышать до сих пор.

• Я писал, что DOGE встретит большое сопротивление со стороны других министерств, вряд ли получит достаточную поддержку Трампа и столкнётся с множеством проблем. Так и вышло. Вивек тихо покинул DOGE почти сразу, Маск, со скандалом, — через четыре месяца после начала его работы. В ноябре 2025 DOGE закрылось и этого почти никто не заметил. Тем не менее, администрация Трампа добилась заметного успеха в сокращении госаппарата. По независимым оценкам количество чиновников и других людей на зарплате у американского правительства к концу 2025 сократилось примерно на 10%, что вполне неплохо.

• Я писал, что гораздо больше, чем в сокращение госаппарата, я верю в успех обещанного Трампом дерегулирования. И оказался прав: к концу 2025 года количество страниц разнообразных федеральных регулирующих документов сократилось с 106109, которых оно достигло к концу 2024 года, до 61461 — на целых 42%! Это, вместе с концом первого срока Трампа, когда объём регулирующих документов был примерно таким же, — наинизший показатель с 1993 года.

• К сожалению, я оказался неправ, когда предположил, что экономический блок правительства не поддержит планы Трампа обложить тарифами весь импорт — главным качеством назначенных Трампом чиновников оказался не профессионализм, а лояльность, и они поддерживают абсолютно всё, что говорит шеф, даже если он несёт полную чушь. Тарифы ввели, и в ещё большем объёме, чем ожидал кто-либо кроме самого Трампа.

• Я писал, что мы увидим развал системы DEI, и мы его увидели, хотя отдельные очаги, где эта система держится и пытается сопротивляться, ещё остаются.

Но помимо того, что я ошибочно или точно предсказывал, Трамп сделал очень много того, о чём я вообще не писал, потому что это не приходило мне в голову: девятый вал указов, вызов бизнесменов на ковёр с требованиями снизить цены, шантаж юридических фирм — в общем всё то, что я перечислял в итогах 2025 года.

В ЕС я предсказывал бесконечные согласования дерегулирующих реформ, которые Еврокомиссия пообещала принять после доклада Драги и почти никаких реальных действий. Вышло чуть лучше, чем я ожидал: ЕС подготовил аж 10 “Омнибусов“ — больших дерегуляционных пакетов, и три из них: по упрощению “зелёных“ правил для феремеров, оборонных закупок и требований к химикатам уже одобрены полностью, а ещё три: по упрощению обязательной корпоративной отчётности, инвестиционных операций и отчётности для малых и средних предприятий — частично. Правда, дерегуляция очень половинчатая, большинство введённых за последнее десятилетие бюрократических требований к бизнесу, которые нужно полностью отменить, просто немного смягчили, а для некоторых так и вовсе только отложили их вступление в силу. Но и это лучше, чем ничего.

Я писал, что в Германии после выборов Мерцу придётся формировать правительство меньшинства при поддержке АдГ или Социал-демократов, в результате чего он будет связан по рукам. Мерц предпочёл правительству меньшинства коалицию с СДПГ, но результат пока тот же: на словах Мерц выступает лидером и делает много громких и правильных заявлений, но никаких решительных реформ, кроме отмены конституционного правила, ограничивавшего государственный долг, ему провести не удалось. Вместо того, чтобы их проводить, две коалиционные партии в основном ругались друг с другом.

Я писал, что во Франции не вылезет из внутриполитических дрязг, и она из них и не вылезла, бардак и чехарда со сменой правительств продолжались весь год.

Я писал, что из-за того, что во Франции и Германии будет продолжаться внутриполитический пат, инициатива в ЕС перейдёт к Италии и её премьер-министру Джорджии Мелони. Так и вышло: ЕС в 2025 шёл туда, куда хотела Мелони, контролировавшая самую важную политическую группу в Европарламенте — ECR. Без её поддержки крупнейшая фракция Европарламента, право-центристская EPP, уже не желающая как раньше сотрудничать с левыми, не могла проводить никакие реформы, и Мелони могла требовать и получать фактически всё, что хотела: что она регулярно и делала. Самый свежий пример — утверждённое в начале этого года торговое соглашение ЕС с МЕРКОСУР, которое удалось подписать только после того, как Еврокомиссия выполнила все поставленные Мелони условия.

Я писал, что Китай не нападёт на Тайвань и он на него пока не напал.

Я писал, что в Газе скорее всего будет полуперемирие без конечного определения её статуса. Так и вышло.

Я писал, что в 2025 году США начнут разбираться с Ираном и предсказал израильские удары по иранской инфраструктуре с военной поддержкой США. Так и вышло. Я писал, что в результате режим станет менее стабильным и может начать шататься и даже развалиться (вероятность того, что он падёт, я оценил в 30%). Режим действительно зашатался — в самом конце года в Иране начались самые крупные и решительные протесты за много лет — но на данный момент, к сожалению, похоже, что режиму удастся их подавить.

Я писал, что может развалиться и российский режим — с небольшой вероятностью в 20%, и что Россия будет слабеть в результате давления Трампа. Но никакого давления на Путина Трамп оказывать не стал, наоборот, он стал давить на Украину, вынуждая её сдаться. В результате российский режим, наоборот, укрепился.

Я писал, что война в 2025 не закончится, и она не закончилась. Я писал, что мы увидим украинские победы, небольшие, но громкие — и мы их увидели: чего стоит одна операция «Паутина». Но в целом я ожидал, что Путин достанет Трампа и США начнут больше помогать Украине, но этого, увы, не произошло, любовь Трампа к Путину оказалась слишком крепкой.

Я писал, что к концу года в Аргентине у Милея появится парламентское большинство, необходимое для проведения ещё более радикальных реформ. До большинства коалиция Милея не дотянула, но её позиции после выборов сильно укрепились: ей не хватает для большинства всего порядка десяти депутатов, и в парламенте более чем достаточно независимых партий, с которыми она может договариваться.

Следующим текстом будут прогнозы на следующий год.

Share

Subscribe now

Предыдущие 4 года казалось, что мы попали в очень длинную чёрную полосу, которая рано или поздно должна закончиться. В 2025 эта полоса начала напоминать закручивающуюся вглубь спираль, конца которой не видно.

В истории ещё не было периода, когда человек мог прожить от младенчества до старости, не став свидетелем мора, голода или войны, а чаще и того, и другого и третьего. Мы безо всяких оснований решили, что станем первым таким поколением, и жизнь закономерно поставила нас на место. Но у нас ещё есть шанс войти в историю, хотя и не настолько уникально. Катастрофы случаются при жизни каждого поколения, но это разные катастрофы. После большинства из них, даже таких крупных и кровавых, как Вторая мировая, жизнь в основном возвращается на круги своя. Но каждые несколько столетий происходит что-то, что меняет весь ход истории, закрывая её предыдущую главу: конец Римской республики, распад Римской империи, падение Византии… Вероятность того, что нам выпало жить именно в такой период, довольно мала, но в последние месяцы кажется, что она растёт с каждым днём.

США

Я уже много раз писал, что США, как и европейские страны, — не полноценная демократия, а олигархия. Но мы привыкли к тому, что это олигархия открытого типа, в которой разные элитные группы делят друг с другом контроль над страной и не пытаются раз и навсегда захватить доминирующее положение. Это начало заметно меняться с началом второго срока Обамы (хотя основа перемен была заложена гораздо раньше), когда одна из группировок в Демократической партии начала систематически и планомерно подгребать под себя власть над страной и контроль над обществом с помощью древней тактики “разделяй и властвуй“. Под предлогом борьбы с расизмом она насаждала подозрительность и ненависть между расами, под предлогом борьбы с привилегиями избавлялась от независимых и непослушных, под предлогом борьбы с экстремизмом и дезинформацией ограничивала свободу слова, под предлогом спасения планеты ставила под партийный контроль старую, индустриальную экономику, под предлогом борьбы с отмыванием денег и теми же экстремизмом и дезинформацией — новую, цифровую. И всех, от высшего менеджмента крупных корпораций, до учителей и медсестёр, заставляли проходить тесты на лояльность, соглашаясь с очевидно абсурдными утверждениями типа того, что биологический пол является “социальным конструктом“ и мужчина может стать женщиной просто объявив себя таковой.

Конечно, далеко не всё из этого было рассчитано и спланировано. Больша́я, если не б́о́льшая часть того абсурда, через который “свободному миру“ пришлось пройти за предыдущую дюжину лет, стала естественным следствием законной борьбы за всеобщее равноправие, которая, добившись победы, не пожелала остановиться и перешла в свою противоположность. Но всё это активно использовалось руководством Демпартии для захвата и укрепления власти.

Это было плохо и само по себе, но стало вдвое хуже от того, что пришедшая к власти группировка была глупой, трусливой и некомпетентной, и в своей борьбе за власть подрывала американскую экономику и позиции Америки в мире. Она помогла стать на ноги главным противникам США, России Китаю, и оказалась полностью неготова, когда они решили бросить ей вызов.

За четыре года президентства Байдена стало особенно очевидно, что Америка очень быстро превращается во вторую Европу, становясь такой же косной, склеротичной и бессильной.

Как много раз происходило в истории, заносчивость аристократов и их нескрываемое презрение к плебсу расчистили дорогу к власти “народному“ лидеру, пообещавшему людям вернуть им достоинство и отомстить элитам за унижения. Как тоже случалось неоднократно, крепко ухватиться за власть у этого лидера получилось не с первой попытки.

Многие, хотя, конечно, далеко не все, надеялись, что с вторым пришествием Трампа, при всех его очевидных недостатках, безумие закончится, и США вернутся на прежний курс, которым они шли всю вторую половину 20-го века.

Но на прежний курс Америка не вернулась. Она сошла с рельс.

Вместо группы оторвавшихся от реальности патрициев США получили мелочного мстительного малограмотного мегаломана, окружившего себя людьми, отобранных по принципу беспрекословной лояльности. Одни из них являются ещё более безграмотными, чем он, другие — специалисты в своих областях, но все они готовы по первому свистку подтереться своим мнением и своей компетенцией, чтобы только угодить боссу.

В результате капризы человека не понимающего азов экономики и международных отношений, становятся политикой сверхдержавы.

У Трампа есть здравый смысл, он, как и большинство населения, понимает, что предыдущая администрация завела страну в тупик. И он, надо отдать ему должное, сделал много для того, чтобы вывести её из этого тупика — и направить к краю пропасти.

Удушение энергетики, негласная цензура соцсетей, неконтролируемая иммиграция и политкорректное безумие прекратились. То, что началось вместо, было во многом хуже.

Мы увидели, как Трамп разрушает то, что десятилетиями считалось одной из главных американских ценностей — свободную торговлю, облагая огромными тарифами весь импорт из всех, даже самых дружественных, стран, даже тех, у кого отрицательный торговый баланс с США, включая и импорт необходимых американской промышленности материалов и запчастей.

Тут большого сюрприза не было, это он обещал.

Но мы увидели и много такого, чего он не обещал и чего мы увидеть не ожидали.

Мы увидели, как американский президент десятками издаёт противоречащие законам и Конституции указы, проверяя, что ещё сойдёт ему с рук.

Мы увидели, как американский президент публично рассуждает о возможности остаться на третий, незаконный, срок.

Мы увидели, как агенты правительства США задерживают людей на улицах из-за слишком смуглого цвета кожи, без суда высылают из страны людей с действующим видом на жительство и заковывают в наручники специалистов из Hyundai, приехавших в Америку строить крупный и важный для страны завод.

Мы увидели, как американский президент вызывает на ковёр бизнесменов, чтобы заставить их снизить цены.

Мы увидели как он шантажирует юридические фирмы, заставляя их бесплатно работать на себя.

Мы увидели, как американский президент пытается заставить уйти в отставку главредов оппозиционных СМИ и заставляет их владельцев менять редакционную политику.

Мы увидели, как американское государство забирает блокирующий пакет акций “стратегической“ фирмы и заявляет о намерении сделать это и с другими компаниями.

Мы увидели, как в американской Стратегии нацбезопасности фактически открыто говорится, что США не собираются менять режимы в странах-противниках, но собираются в странах-союзниках.

Мы увидели, как в той же Стратегии нацбезопасности имя президента упоминается 27 раз — в рейгановских Стратегиях его имя не упоминалось вообще, не считая подписи.

Мы увидели, как американский президент пытается отдать заклятому врагу Америке, России, даже не занятую ей территорию дружественного США государства.

Мы увидели, как он одёргивает премьер-министра одного из главных союзников Америки, Японии, за слишком твёрдую позицию в адрес другого заклятого врага Америки, Китая.

Мы увидели, что он, в качестве альтернативы Большой Семерки Америки и её крупнейших союзников, планирует создать Большую Пятёрку, пригласив туда всё тех же Россию и Китай.

Мы увидели, как американский президент публично призывает к перекройке избирательных округов, чтобы его партия могла сохранить большинство в Конгрессе.

Мы увидели, как он накладывает вето на внесённый республиканцами и единогласно принятый Конгрессом и Сенатом закон, публично признаваясь, что главная причина этого вето — его обида на тех, кому этот закон шёл на пользу.

Мы увидели, как американский президент заставляет назначенных им прокуроров возбуждать уголовные дела на его противников, даже когда прокуроры сами говорят, что не видят состава преступления.

Мы увидели, как американский президент под надуманным предлогом вводит войска на улицы крупных городов, которыми управляют его политические противники.

Мы увидели как американский президент призывает к казни сенатора Марка Келли, военного ветерана, записавшего обращение с призывом к военным не выполнять незаконные приказы, если им будут такие отдавать.

И мы увидели, как назначенный президентом генерал отдаёт такой незаконный приказ, а военные его выполняют, расстреливая тонущую команду уже уничтоженного катера.

Мы увидели как американский президент бесстыдно публично злорадствует, узнав о трагической смерти своего критика, популярного кинорежиссёра Роба Райнера.

Мы увидели, как портрет живого и действующего американского президента появляется на деньгах, причём с обеих сторон.

Мы увидели, как имя живого и действующего американского президента появляется на фасадах государственных учреждений.

Но, самое скандальное, мы увидели, что американского президента можно купить. Лестью, как Путин, дорогими подарками, как Катар, или просто деньгами, как владельцы ряда крупных американских компаний.

Хуже всего в этом было не то, что делал сам Трамп, а то, что в США внезапно оказалось столько бессовестных подхалимов, готовых продать душу за близость к власти.

Всё это похоже не на Америку, которую мы знали, а на Римскую республику времён консульства Гая Мария, которое закончилось распадом привычных общественных институтов, войной с ближайшими союзниками, а потом и многолетней гражданской войной, в результате которой республика только чудом не превратилась в империю — это произошло с ней на полвека позже.

Ещё больше это похоже на Россию сразу после прихода Путина к власти — только Трамп в своём демонтаже привычных институтов действует гораздо быстрее и наглее Путина.

Это сходство дало повод многим русским комментаторам заявить, что между США и Россией нет никаких принципиальных различий. Но различия есть.

Путин в России не встречал почти никакого заметного сопротивления. В США сопротивление началось сразу.

Мы увидели, как судьи, включая и назначенных республиканскими президентами и даже самим Трампом на первом сроке, раз за разом отменяют его указы.

Мы увидели, как Демократы побеждают на выборах в регионах, где до этого правили Республиканцы.

Мы увидели, как часть республиканских конгрессменов и сенаторов, наплевав сначала на призывы, а потом и на прямые угрозы президента, голосуют против его распоряжений, например, в Сенате Иллинойса по перекройке избирательных округов или в Конгрессе США по раскрытию дела Эпштейна.

Мы увидели, как такие известные союзники Трампа как Томас Мэсси и Марджори Тейлор Грин, превращаются в его жёстких критиков и противников.

Мы увидели, как республиканский председатель Сената Джон Тун, несмотря на давление Трампа, отказывается отменять филибастер — практику, позволяющую оппозиции затягивать принятие законов, а республиканский глава юридического комитета Сената Чак Грессли — облегчать для Трампа процедуру назначения угодных ему прокуроров.

И, в самом конце года мы увидели, как из главного консервативного аналитического института, Heritage Foundation, где родился тот самый “Проект 2025“, который во многом стал программой действий первых месяцев трамповской администрации, фактически в полном составе увольняется руководство его главных отделов: экономического, юридического и анализа данных. Формальным поводом стал отказ президента института Кевина Робертса осудить антисемитские выступления Такера Карлсона и Ника Фуэнтеса. Но настоящей причиной явно стало то, что Робертс слишком глубоко залез к Трампу в задницу: это видно уже по тому, что сотрудники ушли не в пустоту, а в институт Advancing American Freedom, созданный одним из главных критиков Трампа, его бывшим вице-президентом Майклом Пенсом.

Это сопротивление достойно уважения, но пока оно выглядит как ещё слишком мало и, возможно, уже слишком поздно ― последнее станет ясно довольно скоро, возможно, уже в этом году.

Европа

ЕС в этом году если не пробудился, то хотя бы заворочался во сне. Поспособствовало этому, во-первых, избрание Трампа и потеря уверенности в том, что США и дальше будут защищать, а во-вторых новый, куда более правый, состав Европарламента. Еврокомиссия, невзирая на явное недовольство некоторых своих левых комиссаров, приняла несколько больших законов, снижающих бюрократическую нагрузку на предпринимателей, отложила введение одних безумных “зелёных“ мер, и несколько смягчила другие. Но всё это пока даже не полумеры. Даже из довольно половинчатого “Доклада Драги”, который стал поводом к началу реформ, пока реализовано дай Бог 15%. Европейскую экономику пока не угробят окончательно, как произошло бы, если бы всё, что напринимали в ЕС за последние годы, действительно вступило в силу. Ей ещё дадут подышать. Но заниматься в Европе бизнесом по-прежнему будет очень сложно и очень дорого. К тому же под давлением некоторых стран и лоббистских групп некоторые запланированные реформы зависли в воздухе, и не понятно, примут ли их вообще, и, если да, то когда и в каком объёме. Из-за этого бизнес не знает, чего от него будут требовать завтра и, соответственно, не может нормально строить планы.

Но если в экономике ЕС сделал хоть что-то, в политике не вышло вообще ничего. Все предлагавшиеся оборонные меры либо тонут в песке, как с большой помпой предложенная и до сих пор не одобренная “Дроновая стена“ — общеевропейская система обороны против дронов, либо в процессе обсуждения съёживаются до мышей, как European Defence Industry Programme, в рамках которой европейской оборонной промышленности планируется выделить 1,5 миллиарда евро — для сравнения одна только Польша собирается выделить 2 миллиарда евро на защиту границы от дронов, потому что устала ждать одобрения той самой “Дроновой стены“.

Ещё большими, символическими, провалами стали неспособность ЕС подписать соглашение о свободной торговле с блоком латиноамериканских Меркосур, которое ЕС готовил целых 25 лет и которое опять, очередной раз, заблокировала Франция, а также одобрить помощь Украине из замороженных российских денег — это заблокировала Бельгия.

С каждым годом бессилие Евросоюза именно там, где европейское единство было бы важнее всего — в международных отношениях и обороне — становится всё более очевидным. А вместе с этим — и нежизнеспособность общеевропейского проекта в его нынешнем, пост-лиссабонском, виде.

Китай

Китай, который вроде бы был главной целью трамповских санкций, только от них усилился. КНР стала единственной страной, осмелившейся ответить на вызов Трампа и наложить на США ответные тарифы, да ещё и прикрыть экспорт в США редкоземельных элементов. И Трамп очень быстро сдал назад, не только снова снизив тарифы, но и разрешив экспорт в Китай продвинутых чипов, необходимых для тренировки ИИ, в котором китайские модели уже и так вполне успешно конкурируют с американскими . По последним оценкам китайская экономика в этом году росла быстрее, чем предсказывали прогнозы, а экспорт, несмотря на тарифы, стал рекордным в истории страны. Хотя окончательных данных за год ещё нет, по прогнозам Китай в 2025 должен был стать крупнейшим в мире производителей автомобилей, обогнав Японию, и вторым крупнейшим в мире производителем ядерной энергии, обогнав Францию. И он активно вооружается: на сентябрьском параде в Пекине Китай показал сразу пять новых типов ракет, способных нести ядерные боеголовки: три межконтинентальные, наземного базирования, одну воздушного и одну морского. Одна из них, DF-5C, впервые для Китая способна достичь любой точки земного шара. А в ноябре в Китае спустили на воду второй авианосец, причём нового типа, с электромагнитными катапультами. Даже у США такой есть только один.

Израиль

В прошедшем году Израиль почти что одержал две важные победы, почти разгромив ХАМАС и почти уничтожив ядерную и ракетную программы Ирана. И то и другое ему не дал завершить Дональд Трамп в своём неудержимом стремлении стать великим миротворцем. Сейчас ХАМАС снова вооружается, роет новые тоннели и убивает палестинцев, которые сотрудничали с Израилем. А Иран рекордными темпами наращивает производство новых ракет и собирается снабжать их боеголовками с химическим и биологическим оружием. Правда, в самом конце года появилась небольшая надежда — в Иране начались массовые протесты против режима айтолл. Но такие протесты случаются в Иране каждые 3-4 года, и до сих пор они каждый раз заканчивались публичными казнями недовольных и дальнейшим закручиванием гаек. Есть одна действительно хорошая новость — все живые заложники вернулись домой. За это Трампу спасибо.

Украина

Украина продержалась ещё год, то теряя, то вновь обретая военную поддержку США. Зеленский был вынужден, кроме привычных военных забот, весь год умасливать и задабривать Трампа. В результате коррупционного скандала ушёл в отставку его главный и, как казалось, вечный помощник Ермак. Украинская военная промышленность наращивает обороты, и уже не европейские военные консультируют украинских, а украинские — европейских, в первую очередь по той самой защите от дронов.

Россия

В России не было новостей, заслуживающих подробного разбора. Рейх, который по крылатому выражению Бабченко, кристаллизовался, кристаллизовался, кристаллизовался, да и выкристаллизовался. Недовольных привычно сажают, топ-менеджеры привычно падают из окон, мужчины привычно гибнут на “СВО“, Путин привычно врёт на своих “прямых линиях“. Пока он жив и у власти, в России уже вряд ли что-нибудь существенно изменится.

Аргентина

Единственное светлое пятно 2025 года — Аргентина. Милею, несмотря на плохие результаты опросов, неожиданно удалось выиграть парламентские выборы и увеличить свою фракцию в парламенте. Экономика растёт. Реформы продолжаются. Впереди самая радикальная их часть, но об этом я напишу в прогнозах на 2026.

Share

Subscribe now

Новости Конца Света выходят только благодаря финансовой поддержке подписчиков. Вы тоже можете помочь им материально на Ko-Fi и получить доступ к закрытым материалам и другим бонусам:

или на Patreon, если вам почему-то лучше это сделать именно там или вы хотите это сделать через PayPal ― но там это будет дороже и вам и мне.

или прямо здесь, но здесь меньше планов и бонусов.

Огромное спасибо всем, кто уже помогает.

Гаранты Конца Света:

• Artem Porter

• Георгий Мягков

• Ilya Obshadko

• Edward Ben Rafael

• Dmitriy Vakhrushev

• Ilya K

• Lev G

• Timofei

• Buba Kastorsky

• Dmitry Bagrov

• Olga

• Daim

• Andriy S

• и ещё несколько Будд, пожелавших остаться анонимными

Если вы пока не готовы стать подписчиком, вы можете поддержать этот блог и одноразовым пожертвованием

или криптой.

Если вы пришлёте мне сообщение о переводе и свой имейл, то за €10 или эквивалент в крипте я подарю вам подписку на месяц, €20 ― на три, €30 ― на полгода, а €50 ― на год.

Мои аккаунты в соцсетях:

https://t.me/kaostap
https://twitter.com/ostap
https://www.facebook.com/karmodi/

Гормональная перестройка организма — страшная вещь. Каждый подросток знает, что такое депрессия, каждого второго, а то и первого, хоть раз да посещали мысли о самоубийстве. Посещали они и меня. К счастью, как раз в это время я наткнулся на советскую брошюру о буддизме, пылившуюся в родительском книжном шкафу. Её автор, как и многие авторы позднесоветских брошюр, начинал с разоблачения уродливых явлений прошлого, в данном случае религиозных мифов, с помощью которых индийские правители древности держали в подчинении широкие массы трудящихся, после чего, примерно с двадцатой страницы, дальше которой цензоры не читали, начинал увлекательный и честный рассказ о своём любимом предмете.

Брошюра мне очень понравилась. Особенно меня впечатлила раннебуддистская концепция нирваны.

В современной популярной культуре нирвана стала синонимом блаженства. Буддизм Махаяны это не опровергает, но и не подтверждает: там нирвана — это трансцендентное состояние, которое нельзя описать словами, да и вообще постичь, пока ты его не достиг. Но в раннем буддизме нирвана — просто окончательная смерть, о чём брошюра и сообщала. Сильно позже я узнал, что дословно это слово на санскрите означает “задувание“, то есть уничтожение огня, который у индуистов часто символизировал жизненную энергию (прану), неизменную душу (атман) и даже изначальную реальность (брахман).

Концепция, согласно которой нельзя вот просто так взять и покончить с собой, и смерть — награда, которую нужно заслужить многолетним напряжённым духовным трудом, произвела на меня огромное впечатление. Буддистом я от этого не стал, но мысль о том, чтобы наложить на себя руки, которая и до того была не слишком серьёзной, тут же перестала казаться мне романтической, да и вообще осмысленной.

А через несколько лет мне попала в руки книга, которая изменила всё.

Read more

В Аргентине подсчитано 99,2% голосов, так что результаты можно считать окончательными.

Сначала о хорошем:

• Коалиция Милея набрала 40,65% — чуть меньше верхней границы, которую давали ей сентябрьские и октябрьские опросы (35%-42%). киршнеристы (обычно их называют перонистами, но это не совсем правильно — в Аргентине много разных перонистов и правое их крыло к этой коалиции не принадлежит) — всего 31,7%, чуть меньше нижней границы, которую давали им опросы (32%-44%). Это уверенная победа Милея над левыми.

• В нижней палате парламента у коалиции Милея будет 107 депутатов из 257 — на 35 больше, чем в предыдущем (его коалиция сейчас получила 64 кресла, но на выборах сменялся не весь парламент, а только половина). Возможно, даже чуть больше: к коалиции могут присоединиться ещё несколько депутатов от мелких региональных партий.

• У киршнеристов и других левых будет 100 депутатов — на троих меньше, чем в предыдущем парламенте. Хотя в конечном итоге их тоже наверное будет чуть больше.

• Остальное — центристы и регионалы, с которыми можно договариваться.

• Это позволяет Милею не бояться того, что парламент будет отменять его реформы — у левых нет достаточного количества голосов, чтобы принимать собственные законы, отменять милеевские указы или преодолевать президентское вето.

• В Сенате у коалиции Милея теперь 24 кресла — ровно треть от общего состава, а в конечном итоге вероятно будет 26. Это почти вдвое больше, чем было до этого.

• У киршнеристов 26 кресел. В конечном итоге вероятно будет 28 — на 6 меньше, чем раньше, когда они контролировали почти половину Сената.

• Коалиция Милея разгромила киршнеристов в столице, Буэнос Айресе, победив там во всех избирательных округах и набрав 47,35% против 26,97% у киршнеристов.

• В крупнейшей провинции страны, Провинции Буэнос Айрес, куда город Буэнос Айрес не входит, но где живёт почти 40% населения Аргентины, коалиция Милея тоже победила, хотя и с минимальным отрывом: 41,95%/40,91%.

А теперь менее хорошие новости:

• Милей победил не из-за энтузиазма населения по поводу его реформ, а из-за апатии избирателей. Явка была рекордно низкой — 67,92%. Для западных стран это нормальная явка, но не для Аргентины, где раньше на выборы регулярно приходило 70%-80%. В абсолютных цифрах за правые партии проголосовало почти на 2 миллиона человек меньше, чем 4 года назад.

• Хотя сам Милей и некоторые СМИ пишут о его разгромной и чуть ли не беспрецедентной победе, это совсем не так. На выборах 2017, в которых его партия не участвовала, правые из коалиции “За перемены” получили фактически столько же, сколько сейчас — 41,75%. На выборах 2021 правые в общей сумме набрали гораздо больше, чем сейчас — 48,3%. Нынешний результат хороший, но никак не разгромный.

• У Милея по-прежнему нет большинства в нижней палате парламента. Проводить реформы ему будет проще, чем раньше, но эти реформы всё равно будут разбавленными, так как для принятия законов ему придётся договариваться с центристами и регионалами и идти на серьёзные компромиссы. О действительно радикальных, либертарианских, реформах скорее всего можно забыть по крайней мере до следующих выборов, то есть ещё на два года.

• Также можно забыть и о преодолении главной преграды на пути реформ — отменяющих декреты Милея левых судей. Без уверенного большинства в парламенте переголосовать их решения будет фактически невозможно.

• В Сенате у Милея нет не только большинства, но и особых возможностей для торга. Там ситуация патовая.

• Победа была не совсем чистой: чтобы её добиться правительство Милея в сентябре-октябре потратило огромную сумму — более 7 миллиардов долларов — на поддержание курса песо. То есть сделало фактически то же самое, что и киршнеристы, которых Милей обвинял в том, что они перед выборами вливают деньги в экономику. Этот денежный дождь в ближайшие месяцы наверняка создаст Аргентине дополнительные экономические трудности.

Share

Subscribe now

В воскресенье аргентинцы будут решать судьбу Хавьера Милея: в стране пройдут выборы. Решение это не будет окончательным, только предварительным: выбирают не президента — до этого ещё два года — а половину нижней палаты парламента и треть сената. Но если партия Милея не получит на этих выборах большинства, это станет очень сильным ударом по его реформам. Уже два года Милей проводит их без поддержки парламента, указами и решениями правительства, и фактически исчерпал возможности реформировать экономику страны без изменения её законов. Хуже того, если он проиграет эти выборы, перонисты почувствуют свою силу и почти наверняка начнут отменять те реформы, которые ему удалось провести.

Судя по сентябрьским выборам в крупнейшей провинции страны, Буэнос Айреса, в которой (хотя в неё и не входит одноимённый столичный город) живёт почти 40% населения Аргентины, результат может оказаться для Милея неприятным: коалиция Милея, La Libertad Avanza (LLA), потерпела там болезненное поражение, набрав только 33,8% голосов, в то время как главная оппозиционная сила, киршнеристская коалиция Fuerza Patria, набрала 47,4%, а две другие перонистские партии в общей сумме — 10,7%.

Сторонники Милея пытаются делать хорошую мину при плохой игре, и называть поражение победой, заявляя, что на этих выборах LLA набрала существенно больше, чем на прошлых, в 2023 году, когда она получила только 24,6%. Проблема тут в том, что в 2023 кроме либертарианцев Милея в выборах участвовали и традиционные правые из партии PRO, набравшие 26,6%. Суммарный результат правых партий составил 50,2%.

В 2025 PRO и LLA шли на выборы уже не отдельно, а вместе, под флагом милеевской партии — и набрали в полтора раза меньше.

Отдельно неприятно для Милея и то, что предвыборные опросы давали его партии не 33%, а 39% — почти столько же, сколько киршнеристам. Разница была всего на пару процентов в пользу левых, и Милей со сторонниками писали, что опросы врут и они победят. Опросы действительно врали, но в обратную сторону.

На воскресные, общенациональные, выборы, партия Милея и традиционные правые из PRO опять идут вместе. По опросам они опережают киршнеристов на 2%-5%. Но, даже если история с провинциальными выборами не повторится, и этот разрыв действительно сохранится, его будет недостаточно, чтобы получить большинство в парламенте.

В аргентинском парламенте 257 депутатов. Милей может рассчитывать только на 93: 76 в его коалиции и ещё 17 из мелких региональных партий.

В воскресенье переизбирается чуть меньше половины парламента, 127 человек. 53 сторонникам Милея (45 из его коалиции и 8 регионалам) ничего не угрожает, они будут переизбираться через два года, в 2027. Для того, чтобы иметь в следующем парламенте хотя бы минимальное большинство в 129 человек, Милею и его союзникам нужно сохранить на этих выборах 40 кресел и завоевать ещё 36 — 76 в общей сумме.

Выборы в Аргентине проводятся по партийным списком. Чтобы завоевать на них 76 кресел из 127, промилеевским партиям нужно получить не 35%-40%, которые дают им сегодня опросы, а (учитывая то, что часть голосов будет отдана за партии, не проходящие в парламент) где-то 50%-55%.

Ещё хуже положение в Сенате, где будут переизбираться 24 сенатора из 72. В сенате у Милея с союзниками всего 20 депутатов. Не переизбираются из них 15.

Теоретически, для большинства Милею достаточно было бы 36 сенаторов — в Аргентине, как и в США, если голоса в Сенате разделились ровно поровну, исход голосования решает вице-президент. Но отношения Милея с его вице-президентом, Викторией Вилльяруэль, безнадёжно испорчены, так что ему нужно на одного сенатора больше.

Для того, чтобы получить 37 кресел в Сенате, коалиции Милея нужно выиграть в 22 округах из 24. Математически это возможно, практически — нет.

На президентских выборах 2023 года Милей совершил, как казалось, невозможное. Удастся ли это ему снова, хотя бы в нижней палате парламента, мы увидим в воскресенье. Сейчас он в совсем другом положении, чем тогда: два года назад он был кандидатом, обещавшим раскроить бензопилой осточертевший аргентинцам истеблишмент. Теперь, после двух лет у власти, он сам стал истеблишментом, человеком, обещавшим чудеса, но пока не сумевшим их воплотить. Хотя экономическая ситуация в Аргентине улучшается, инфляция падает, экономика растёт, всё это происходит совсем не так быстро, как хотелось бы населению. Реформы буксуют, и происходит это именно потому, что у Милея нет большинства. Отсутствие большинства в нынешнем парламенте парадоксально может стоить ему большинства в следующем, а Аргентине — шанса на выздоровление. Возможно, её последнего.

Share

Subscribe now

В сентябре, после 11-летнего перерыва, вышел новый фильм одного из моих самых любимых режиссёров, Хэла Хартли ― Where to Land. И критики и зрители его очень хвалят. Я его ещё не видел и не знаю, когда увижу: пока он идёт только в США, и только в горстке кинотеатров. Не факт, что он вообще доберётся до Чехии, но наверняка доберётся до Берлина, и я съезжу туда, чтобы его посмотреть. А пока я нашёл и выложил в интернет запись своего интервью с Хартли, которое я брал у него в том же Берлине, в 2004 году.

Слушая это интервью перед тем, как его публиковать, я внезапно испытал острый приступ ностальгии по временам, когда я писал не о политике, а о культуре, и регулярно разговаривал с интересными людьми на общечеловеческие темы. Ностальгия была тем сильнее, что эти времена совпали с последним периодом относительного спокойствия в мире.

Я принадлежу к Поколению X. Не стану изображать себя голосом всего поколения, так что говорю тут не за “всех нас”, а только за себя: моя относительно сознательная жизнь началась с ощущения полной безнадёги во время “Гонки на лафетах”, которое примерно в 1987 году сменилась острожной, но с каждым годом крепнущей надеждой, что всё может быть иначе, гораздо лучше. Конец 1980-х и начало 1990-х были для меня временем огромного оптимизма и веры в то, что почти всё возможно — всё хорошее, разумеется. Эта вера получила первую пробоину в октябре 1993, ещё одну после скорых выборов, следующую с началом Чеченской войны, потом во время выборов 1996, во время дефолта 1998, но каким-то чудом держалась на плаву до назначения Путина преемником и гексогеновой истории. Тут мне окончательно стало понятно, что всё будет только хуже, и я сменил таймлайн, уехав из России.

Несколько лет я счастливо жил в стране, где всё действительно становилось лучше, делал интервью со своими любимыми писателями и режиссёрами, и старался забыть о России как о дурном сне. Пока в 2007, перед выборами в Думу, я не начал писать о российской политике для одного западного СМИ. Скоро это стало моей главной работой. Я жил в одном таймлайне, а работал в другом. Всего через год, в 2008, после вторжения в Грузию, мне стало понятно, что таймлайны сходятся, и через несколько лет не оглядываться на то, что происходит в России, станет невозможно, где бы ты ни жил. Таймлайны окончательно сошлись в марте 2014. Для тупых — в феврале 2022.

Вчера, когда я слушал своё старое интервью с Хартли, мне очень хотелось вернуться в таймлайн, где можно было не думать о России и политике вообще. Но его больше не существует. Я не уверен, что он вообще существовал: таймлайн, который, казалось, позволял забыть про политику, и привёл нас к тому, в котором мы живём сегодня. Но я надеюсь, что дождусь возвращения времён, когда, как в конце 1980-х и начале 1990-х, можно будет смотреть в будущее с надеждой, не прикладывая для этого специальных усилий. Пока же я благодарен за то, что могу, хотя бы иногда и ненадолго, погрузиться в то время, когда главной мировой проблемой мои собеседники считали консьюмеризм.

Хотя, если понимать консьюмеризм шире, как нежелание думать дальше того, в какой ресторан пойдёшь... Как там у Дугласа Адамса?

The History of every major Galactic Civilization tends to pass through three distinct and recognizable phases, those of Survival, Inquiry and Sophistication, otherwise known as the How, Why, and Where phases. For instance, the first phase is characterized by the question ‘How can we eat?’ the second by the question ‘Why do we eat?’ and the third by the question ‘Where shall we have lunch?

Мы прошли третью фазу, и вошли в четвёртую, в которой ни одна крупная галактическая цивилизация ещё не оказывалась. Это фаза What, определяемая вопросом What the fuck happened while we were eating? Если подумать, то ответ на этот вопрос я и ищу в своих последних лонгридах.

Вот это интервью с Хартли (на английском):

Ostap Queries

Hal Hartley on Bad People with Good Hearts

We did this interview in Berlin in 2004, after his short foray in commercial cinema with No Such Thing, but before Fay Grim and Ned Rifle. It’s the first time this interview has been published in English…

Listen now

6 months ago · 1 like · Ostap Karmodi

Если вы ещё не смотрели The Unbelievable Truth, Trust, Surviving Desire, Simple Men, Amateur и Henry Fool, вам обязательно нужно это сделать.

Share

Subscribe now

Я долго не мог решить, кто станет главным героем этого текста: Андрей Колмогоров или Генрих Сапгир. Колмогоров — корифей математики, внёсший, среди прочего, огромный вклад в изучение стохастических процессов. Сапгир — поэт, писатель и сценарист, написавший сценарий мультфильма “Паровозик из Ромашкино“. Но научили они меня по сути одному и тому же.

I.

Как и большинство людей с математическим образованием, я всегда считал, что главное, что даёт мне математика в обычной жизни — это умение мыслить логически, натренированное изучением формальной логики.

Логика действительно великая вещь. Понимание одной только, казалось бы, такой очевидной, первой аксиомы системы Гильберта: A → (B →A), или “Если А верно, то оно верно независимо ни от каких B“, предохраняет от огромного количества заблуждений. Мы все смеёмся над шуткой “В военное время значение косинуса может достигать 2“, но сами регулярно делаем подобные ошибки. Наверное, самый распространённый, хотя далеко не единственный пример — оценка фактов по личным качествам тех, кто их излагает. Смежный пример — двойные стандарты: хорошее становится плохим, как только его начинают делать “чужие“, плохое становится хорошим, как только его начинают делать “свои“.

Ещё одна элементарная, но великая вещь — кванторы. В первую очередь два основных: квантор существования ∃ и квантор всеобщности ∀. Трудно переоценить, насколько привычка их использовать проясняет мышление. Например, вы первые сталкиваетесь с жителем города N, и этот житель оказывается редкостным мудаком. Большинство людей в результате на всю жизнь запоминает, что энцы мудаки. Но если в институте вас мучили кванторами, и эти мучения пошли вам впрок, то вы обрываете эту цепочку в самом начале: “Э, нет, данный единичный опыт нужно записывать не как ∀nєN M(n), но как ∃nєN M(n), то есть не “любой энец является мудаком“, а “существуют энцы, которые являются мудаками“.

Но когда я начал писать эту серию текстов, я впервые серьёзно задумался над тем, что же именно дала мне математика. И понял, что, при всём огромном значении логики, главным элементом всё-таки была не она.

Read more

3 и 4 октября в Чехии пройдут парламентские выборы. Некоторые журналисты и здесь, и в других странах, уже называют их ключевыми не только для Чехии, но и для Европы. Пока я не знаю, за кого мне голосовать, и голосовать ли вообще. Политики с обеих сторон убеждают меня, что я должен.

Правящая коалиция, которая почти наверняка потеряет власть, ставит вдоль дорог огромные предвыборные плакаты с лозунгом “НА КАРТУ ПОСТАВЛЕНО ВСЁ“. Её кандидаты в телевизоре и соцсетях говорят, что если я не проголосую за них в этот раз, оппозиция сдаст страну Путину. В этом есть доля правды.

Оппозиция, в свою очередь, утверждает, что правительство разрушает экономику и если я позволю ему остаться у власти ещё на четыре года, от страны останутся рожки да ножки. Это тоже вполне возможно.

Но теория общественного выбора, раздел экономики изучающий политику, говорит мне, что можно беспокоиться, потому что голосование — пустая трата времени. И, в целом, так оно и есть.

Печальные размышления о выборах вообще и предстоящих чешских выборах в частности в моём англоязычном блоге.

Это первый из пяти текстов о людях, которые сильнее всего на меня повлияли. Как я писал в предисловии, все они будут для платных подписчиков. В качестве компенсации один выпуск НКС в неделю будет бесплатным. Бесплатные лонгриды тоже будут.

Read more

В середине июня англоязычный Твиттер на несколько дней заполнили чёрно-белые фотографии философов, писателей и политиков. Флеш-моб “Which four people have had the biggest impact on your thinking?”родился в апреле, но набрал силу лишь два месяца спустя. Фотографии “четырёх людей, больше всего повлиявших на ваше мышление”, нужно было постить без комментариев, чтобы читатели сами догадывались, кто это: шанс одновременно похвастаться собственной эрудицией и проверить эрудицию читателей.

Я было попытался принять участие, но очень быстро понял, что не могу с чистой совестью свести список людей, больше всего на меня повлиявших, к четырём фотографиям. Чтобы не погрешить против истины, требовалось как минимум пять. Но при попытке эти пять фото запостить я понял, почему во флеш-мобе их было четыре: Твиттер не позволяет вставить в пост больше четырёх картинок.

Вместо Твиттера я запостил эти пять фото в чат этого блога, пообещав рассказать, кто это и почему, чуть позже, где-то в июле. Июль прошёл, но я так этого и не сделал, потому что понял, что каждое фото заслуживает не пары строчек, а полноценного рассказа. И для этих рассказов мне нужно лучше понять, как именно они на меня повлияли. А для этого мне нужно их перечитать.

Потому что этот флеш-моб на самом деле не столько о людях, сколько о текстах.

Если говорить о людях, которые больше всего на нас повлияли, то на двух фото из четырёх должны быть родители. Они повлияли на нас хотя бы тем, что передали нам свои гены, которые, если верить последним исследованиям, определяют будущее детей примерно на 40%. Ещё примерно 40% определяет среда вне дома: друзья (и враги) во дворе и в школе, учителя и т.д. Но фото родителей и друзей — для альбома, а не для флеш-моба. Во-первых, никто их не распознает. Во-вторых, подобный флеш-моб — это в первую очередь реклама. Рекомендовать другим своих родителей и бывших одноклассников бесполезно: как бы они ни повлияли на вас, на остальных они не повлияют, если только вы не выросли среди писателей и философов.

Да и в этом случае тоже: на меня довольно сильно повлиял Алексей Петрович Цветков, но не его стихи и статьи, хотя и то и другое мне нравится, а частные беседы, которые другим не передашь.

Кроме родителей, друзей и врагов на нас очень сильно влияют политики. На каждого, кто родился в СССР, и даже на многих, родившихся после, очень сильно повлиял Горбачёв. Без него мы буквально росли бы в другой стране, и наверняка стали бы другими людьми. Не совсем другими, но достаточно другими для того, чтобы нам было о чём поспорить и даже поругаться с альтер-эго из параллельного мира, в котором СССР пошёл по пути Китая. На тех, кто родился в России в этом столетии, почти такое же сильное влияние, но уже в обратную сторону, оказал Путин.

Но постить фото политиков так же бессмысленно, как и фото родителей, только по обратной причине. Во-первых, тут нет интриги: все сразу поймут кто это и почему. А во-вторых, вся лента окажется забита одними и теми же фотографиями. Из такого хороший флеш-моб не сделаешь.

Это оставляет нам людей, которые, с одной стороны, повлияли на нас индивидуально, почти как родители. А с другой, довольно широко известны, почти как политики.

То есть людей, которые пишут тексты. Или людей, о которых их пишут: люди могут влиять на нас собственным примером, как ролевая модель, но для этого нам нужно о них прочесть.

И если понимать вопрос флеш-моба буквально, это будут скорее не биографии. Потому что вопрос не о том, кто на нас повлиял вообще, а о том, кто повлиял на то, как мы думаем. Не на наш выбор карьеры, не на то, бегаем ли мы по утрам, не на наши “десять правил жизни“, а именно на то, как мы обрабатываем информацию. Это трудно передать в биографии, тут нужен учебник или философский текст, даже если учебник притворяется науч-попом, а философский текст —беллетристикой.

Я не уверен, насколько участники флеш-моба в Твиттере отвечали на вопрос “Кто повлиял на то, как вы думаете?“, а насколько — на другие вопросы у себя в голове. Но сам я решил отвечать именно на него.

Например, я считаю, что в любых процессах большую роль играет случайность, и с большим подозрением отношусь к любым попыткам оптимизации: и то, и другое — под влиянием Нассима Талеба. В эфемерности “объективной эффективности“, независимой от наших взглядов и ценностей, меня убедил полузабытый сейчас Дуайт Вальдо. Важность формальных и, главное, неформальных институтов для развития общества и, как следствие, то, что Россия не будет свободной, я понял из книг Дугласа Норта и Ричарда Пайпса. Я занялся психологией благодаря Владимиру Леви и “австрийской“ экономикой, да и экономикой вообще, благодаря Рону Полу и Хесусу Уэрта де Сото. Интерес к восточной философии, в первую очередь к чань-буддизму и даосизму, мне подарили книги Н.В. Абаева, уважение к аналитической философии, на много лет позже, — лекции мало кому известного профессора MIT Каспара Хейра. Главную тему, занимающую меня последние несколько лет, — радикальную демократию, — открыл для меня Томас Митчелл. Любить стихи меня научили Блок и, заново, Бродский, а “серьёзную” прозу — Кортасар (он же на пару с Блоком сумел убедить меня в ценности безответной любви, причём, сволочь, в самом уязвимом возрасте; к счастью, я сумел довольно быстро избавиться от этой дурацкой идеи).

Никто из них не вошёл в мой список. Потому что они определили то, что и о чём я думаю, но не то, как.

И ещё одна важная вещь. Оригинальные идеи очень сложно отделить от других оригинальных идей. “Талантливые самородки” всегда изобретают велосипед, не добавляя в ноосферу ничего нового. Авторы по-настоящему влиятельных идей “стоят на плечах гигантов” предыдущих поколений, подготовивших и засеявших почву, из которой эти идеи всходят. Многие способы думать, о которых я буду писать, изобрели не люди на фотографиях выше, а те, на чьи плечи они опирались. Часто авторы этих идей превосходили моих героев масштабом на пару порядков. Но узнал я эти идеи не от них. Поэтому и писать я буду не о них, а о тех, в чьей обработке эти идеи до меня дошли.

Тех, чьи работы сильнее всего повлияли на то, как я думаю, шестеро. Но двое из них работали вместе, и их очень трудно разделить, хотя они давным-давно поссорились и сегодня друг с другом даже не разговаривают. Поэтому фотографий и текстов будет не шесть, а пять. Я надеюсь публиковать их раз в месяц, начиная с конца августа или первой половины сентября.

В отличие от других мои лонгридов, эти тексты будут доступны только платным подписчикам. В качестве компенсации остальным, бесплатным, подписчикам, после публикации первого и до публикации пятого, один выпуск НКС в месяц будет открытым. Не бойтесь, в следующие пять месяцев тут будут выходить не только закрытые лонгриды: параллельно я буду публиковать и открытые, на другие темы.

Приглашаю всех платных подписчиков выкладывать в комментарии фотографии тех, кто повлиял на то, как думаете вы. Можно с именами и объяснениями, можно без, но обязательно с фотографиями.

Share

Этот блог выходит только благодаря поддержке подписчиков. Вы можете стать одним из них здесь и получить доступ к закрытым материалам и другим бонусам, до начала сентября на подписку действует 20% скидка на год:

Если вы хотите подписаться через PayPal это можно сделать на Patreon.

Здесь можно подписаться бесплатно, чтобы получать открытые материалы:

Subscribe now

Огромное спасибо всем, кто уже помогает.

Гаранты Конца Света:

• Artem Porter

• Георгий Мягков

• Ilya Obshadko

• Edward Ben Rafael

• Dmitriy Vakhrushev

• Ilya K

• Kirill Pertsev

• Lev G

• Timofei

• и ещё двое Будд, пожелавших остаться анонимными.

Если вы пока не готовы стать подписчиком, вы можете поддержать этот блог и одноразовым пожертвованием

или криптой.

Если вы пришлёте мне сообщение о переводе и свой имейл, то за €10 или эквивалент в крипте я подарю вам подписку на месяц, €20 ― на три, €30 ― на полгода, а €50 ― на год.

Мои аккаунты в соцсетях:

https://twitter.com/ostap
https://t.me/kaostap
https://www.facebook.com/karmodi/

Тут:

Prague Plot

Five Types of Freedom

I. Inner Freedom…

Read more

9 months ago · Ostap Karmodi

КНИГИ:

Second Treatise of Government, John Locke

Read more

I. Внутренняя свобода

Внутренняя свобода — самая старая из свобод. И самая несвободная.

В широком, общем, смысле это свобода от конвенций и традиций, присущая творческим людям, вроде китайского даосского философа и поэта Лю Лина, который любил принимать гостей голым и повсюду ходил в сопровождении слуги с бутылью вина и лопатой: вино ясно зачем, а лопата — чтобы похоронить его, если он внезапно свалится замертво. В более узком, политическом, под внутренней свободой понимается способ жить в условиях полного отсутствия внешней, не теряя собственного достоинства.

Внутренняя свобода — свобода жителей тоталитарного государства выкроить себе маленькое личное пространство, где они могут думать собственные мысли, а не слепо повторять пропагандистские штампы, и делать то, что они хотят сами, а не то, чего хочет от них власть.

Принято считать, что авторами этого, политического, понимания стали бывшие узники нацистских концлагерей и восточно-европейские диссиденты. На самом деле оно существовало и раньше:

Не дорого ценю я громкие права,
От коих не одна кружится голова.
Я не ропщу о том, что отказали боги
Мне в сладкой участи оспоривать налоги
Или мешать царям друг с другом воевать;
И мало горя мне, свободно ли печать
Морочит олухов, иль чуткая цензура
В журнальных замыслах стесняет балагура.
Все это, видите ль, слова, слова, слова
Иные, лучшие, мне дороги права;
Иная, лучшая, потребна мне свобода:
Зависеть от царя, зависеть от народа —
Не все ли нам равно? Бог с ними.
Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья.
Вот счастье! вот права...

Что характерно, опубликовали это стихотворение только после смерти не только самого Пушкина, но и его “главного цензора“ Николая I.

Пушкин называл эту свободу от государственных глаз не внутренней, а “тайной“. Наверняка он был не первым, кто о ней говорил. И не последним — та же тайная свобода воспевается в последнем стихотворении Блока написанном им в 1921 году:

Пушкин! Тайную свободу
Пели мы вослед тебе!
Дай нам руку в непогоду,
Помоги в немой борьбе!

Немая борьба… Тоже интересное понятие: ты вроде и протестуешь, но так, чтобы тебя не услышали.

В конце 20-го века, когда “внутренняя свобода” стала уже не нужна, поскольку в России ненадолго появилась внешняя, она из символа сопротивления превратилась в объект насмешек. Самая хлёсткая критика попыток выкроить крошечный уголок, где государство тебя не найдёт, и назвать его громким словом “свобода“, принадлежит Виктору Пелевину:

- Год, кажется, назад, в Петербурге, был преинтересный случай. Знаете, приезжали какие-то социал-демократы из Англии - конечно, их ужаснуло то, что они увидели, - и у нас была с ними встреча на Бассейной. По линии Союза поэтов. Там был Александр Блок, который весь вечер рассказывал им про эту самую тайную свободу, которую мы все, как он выразился, поем вослед Пушкину. Я тогда видел его в последний раз, он был весь в черном и невыразимо мрачен. Потом он ушел, и англичане, которые, конечно, ничего не поняли, стали допытываться, что же это такое - secret freedom. И никто толком не мог объяснить, пока какой-то румын, который почему-то был с англичанами, не сказал, что понимает, о чем речь. […] Он сказал, что в румынском языке есть похожая идиома - "хаз барагаз" или что-то в этом роде. Не помню точно, как звучит. Означают эти слова буквально "подземный смех". Дело в том, что в средние века на Румынию часто нападали всякие кочевники, и поэтому их крестьяне строили огромные землянки, целые подземные дома, куда сгоняли свой скот, как только на горизонте поднималось облако пыли. Сами они прятались там же, а поскольку эти землянки были прекрасно замаскированы, кочевники ничего не могли найти. Крестьяне, натурально, вели себя под землей очень тихо, и только иногда, когда их уж совсем переполняла радость от того, что они так ловко всех обманули, они, зажимая рот рукой, тихо-тихо хохотали. Так вот, тайная свобода, сказал этот румын, - это когда ты сидишь между вонючих козлов и баранов и, тыча пальцем вверх, тихо-тихо хихикаешь.

На самом деле внутренняя свобода не комическое, а трагическое понятие. Настоящая, традиционная, свобода подразумевает отсутствие усилий и угроз — она достаётся даром и никто не накажет тебя, как бы ты её ни использовал. Внутренняя свобода — всегда борьба и всегда опасность. Даже в самом ограниченном случае, если ты пользуешься этой свободой лишь у себя в голове, тебе нужно делать внутреннюю работу, чтобы очищать свой мозг от яда льющейся в него пропаганды.

Но внутренняя свобода — это не только мысли, но и дела. Солженицын в “Жить не по лжи“ и Гавел в “Силе бессильных“ просили сограждан, если они боятся сопротивляться, хотя бы отказаться от участия в государственных подлостях: не вывешивать в окне красный флаг, не ходить на первомайские демонстрации, не сдавать деньги на ДОСААФ, не читать советские газеты, не подписывать осуждающие письма. Это не безобидный совет чистить зубы по утрам. В любой диктатуре всё, что сегодня сходит вам с рук, завтра может обойтись очень дорого.

Вдобавок, эта тихая фронда никогда не бывает бесплатной.

Обычная свобода среди прочего — и способ улучшить своё материальное положение, выбрать тот из многочисленных способов зарабатывать на жизнь, который лучше всего соответствует твоим талантам и склонностям. “Стремление к счастью“ упоминаемое в Декларации независимости США как одно из трёх базовых прав, наряду с жизнью и свободой — это и право на более богатую жизнь. В революционных документах, предшествовавших Декларации независимости: Бостонском памфлете и Декларации первого колониального конгресса, это говорилось прямо: “Жизнь, свобода и собственность“.

И в этом внутренняя свобода противоположна настоящей. Она довольно дорого обходится. В авторитарном режиме можно выкроить свой маленький свободный уголок, типа котельной, где работали Цой и Гребенщиков, но этот уголок неизбежно становится гетто. Авторитарный и, тем более, тоталитарный режим разрешает жить в достатке только тем, кто не просто соблюдает его писаные правила, но пытается угадывать желания начальства и бежать впереди паровоза. Мягкая диктатура не станет сажать вас в тюрьму за незалитованные песни, но вы сможете исполнить их только на квартирнике, в лучшем случае в маленьком ДК, а о поездках на фестиваль Сопот, даче и машине можете забыть навсегда.

Внутренняя свобода это несвобода, бедность и вечная борьба с государством и с самим собой.

Share

V. Право сильного

Оно же “закон джунглей“ или “естественное состояние“, которым пугал читателей Томас Гоббс в “Левиафане“: свобода безо всяких ограничений, ведущая к войне всех против всех.

Хотя по Гоббсу это “естественное состояние” хуже любого, даже самого деспотического, государства, и у него есть свои защитники. Они представляют себя “реалистами“, а остальных — трусами, которые не желают признавать “неизбежного”: любые права и законы —лишь ширма, за которой сильный поедает слабого.

На самом деле большинство защитников естественного состояния лицемерят: они защищают его не потому, что считают его неизбежным, а потому что видят себя на вершине пищевой пирамиды, сверхлюдьми, спокойно выбирающими новую жертву из стада тварей дрожащих. Они презирают все законы, кроме закона джунглей, и все права, кроме права сильного, и верят, что освободившись от законов и общественной морали они могут добиться гораздо большего.

Но эта полная на первый взгляд свобода мало чем отличается от самой ограниченной, внутренней.

Никакая борьба без правил не продолжается бесконечно. Чаще всего она даже не продолжается долго. Сначала сильные побеждают слабых, потом начинают бороться друг с другом, и кто-то один, самый сильный, в конце концов побеждает. На этом свобода остальных и заканчивается: победитель, не связанный законами и моралью, может сделать с ними всё, что хочет. Проигравшие, даже если они проиграли только в финале, уже не могут свободно грабить тех, кто слабее их: теперь им нужно согласие победителя.

Даже у животных закон джунглей — это не непрерывная борьба, а социальная иерархия. И даже у них существуют деспотии: у некоторых обезьян, включая горилл и японских макак, псовых, гекконов, и даже рыб, не говоря уж о муравьях, есть альфа, но нету беты: все остальные просто подчиняются альфе и делают, что она скажет. Вторая по силе особь не ест и не спаривается второй, она делает это, когда ей позволяет альфа, если вообще выживает.

У людей, которые больше всего ценят силу, иерархия выстраивается так же. Свободен в этом обществе только один, а уровень свободы остальных определяется не силой, а умением добиться расположения босса.

Share

II. Либерализм

Историю либерализма принято отсчитывать от труда Джона Локка “Второй трактат о правлении“. В нём Локк, как и Гоббс, пишет о развитии государства из “естественного состояния“, но его естественное состояние — полная противоположность естественному состоянию Гоббса. Гоббс считает естественной войну всех против всех, Локк — свободу и уважение к чужой жизни и собственности. Однако, и в этом состоянии изначальной гармонии не всё идеально. И в нём есть люди, пытающиеся поживиться за чужой счёт. Поэтому всем остальным, в отсутствии госаппарата, приходится всё время быть начеку и отстаивать свои права собственными силами. Чтобы отстаивать их было легче, люди объединяются в государства и выбирают себе власть, единственной задачей которой должна быть забота о жизни, свободе и собственности граждан.

Эта концепция сразу же приводит к парадоксу: по Локку люди создали государство, чтобы оно защищало их права и свободы. Но при этом все основные права и свободы — защита от самого государства. Свободу слова и свободу собраний, право на справедливый суд и право на защиту имущества от реквизиций, будет нарушать не ваш сосед, а государственные органы. Права, прописанные в либеральных конституциях, ограждают не от частного, а от государственного произвола.

Возможно поэтому, а возможно просто потому, что она очевидно является антиисторической, о концепции появления государства для защиты прав человека либеральные политологи предпочитают не вспоминать.

Сегодняшний либерализм не рассуждает о том, зачем и как появилось государство. От Локка оставили главное: то, что зачем бы оно ни появилось, сегодня главной целью государства должна быть охрана прав и свобод его граждан.

Если внутренняя свобода заставляет нас искать собственное крошечное пространство, в котором мы можем делать то, что хотим, и постоянно охранять это пространство от государства, то либерализм дарит нам пространство свободы уже готовым и гораздо более широким, и назначает государство не агрессором, а стражем, охраняющим эту свободу.

При этом, и по Локку, и по современным теориям, форма этого государства может быть в теории любой. И сегодня либералы любят повторять, что демократия — не цель, а средство, и ценность её состоит только в том, что она защищает наши права лучше остальных государственных систем.

В конце 17-го века, когда Локк писал свой трактат, никакой демократии не было, и даже конституционная монархия в Великобритании ещё только начала формироваться. Так что Локк признавал законным правителем и суверенного монарха, пока этот монарх выполняет общественный договор.

Сегодня эта изобретённая Локком система, государство, защищающее наши права, считается пиком общественно-политического развития, подниматься с которого уже некуда, можно только падать.

Этот риск падения существует всегда.

По общепринятому определению Макса Вебера, любое государство, пусть даже самое демократическое, это монополия на легитимное насилие. И применяет эту монополию не беспристрастная безличная сила вроде силы гравитации, а люди, которые находятся у власти и подвержены соблазну эту власть сохранить и умножить.

В Африке, Азии, Латинской Америке, бывшем СССР правители, получившие власть на свободных выборах, используют монополию на насилие для того, чтобы уничтожить всех конкурентов и остаться у власти навсегда. И даже в Европе и Северной Америке, где этого не происходит, правящий класс всё равно использует власть в собственных интересах. Самый простой, но не единственный способ это сделать — так называемые “вращающиеся двери“: политики принимают законы в интересах организаций и фирм, жертвующих деньги на их избирательные кампании, а потом, уйдя из политики, получают в благодарность посты в их правлениях с хорошей зарплатой.

Сегодняшняя политика мало похожа на идеалы Локка.

Локк писал, что законную власть легко отличить от тиранической по тому, что при законной власти правители подчиняются тем же законам, что все остальные.

Нынешние правители защищены депутатской или президентской неприкосновенностью, и даже никем не избираемых полицейских гораздо сложнее привлечь к суду, чем обычных граждан. Есть у представителей власти и другие привилегии, например, право носить оружие в странах, где другим это запрещено.

Что же касается соблюдения общественного договора… Вероятно главной задачей власти Локк считал защиту собственности граждан. Сегодня государство с помощью налогов на доходы и потребление отбирает у людей примерно половину их доходов — гораздо больше, чем при тиранических монархах, с которыми боролся Локк.

С защитой прав ситуация тоже странная. Несмотря на то, что либерализм вроде бы основан на концепции естественного права, то есть прав, вытекающих из самой природы человеческих отношений, разные власти трактуют эти права по-разному. Сегодня они объявляют преступлением однополую любовь, а завтра — отказ делать торт для однополого брака. Сегодня разрешают аборт на 7-м месяце, а завтра запрещают аборт от момента зачатия. Можно бы было сказать, что эти зигзаги просто отражают изменения настроений общества — хотя настроения общества не должны влиять на естественное право. Но даже и этого сказать нельзя: трактовка прав парламентами и судами очень часто расходится с тем, что, судя по опросам, хотят избиратели. Свежий пример в США — те же аборты, которые во многих американских штатах начали запрещать, несмотря на то, что избиратели против. В Европе — законы, разрешающие сменить пол просто написав заявление, с чем большинство населения не согласно.

Локк писал, что если правительство регулярно нарушает права людей и отнимает у них свободы, оно является тираническим, и его можно и нужно свергать. Но тут же оговаривался, что это касается только прав и свобод большинства, и только когда они нарушаются долго и регулярно, так, что в тираническом характере власти уже не остаётся сомнений.

Но когда права большинства нарушаются долго и регулярно, возможности свергнуть правительство обычно не остаётся, потому что целью нарушения прав и свобод как раз и является укрепление собственной власти. Во времена Локка рассуждать о революциях было легче: в 17-в веке власть и оппозиция в Англии были примерно одинаково вооружены. Сегодня в большинстве стран люди не имеют права носить оружие, и даже там, где это право существует, как в США, оружие, которое разрешено покупать и носить, не идёт ни в какое сравнение с тем, что имеют в своём распоряжении силовые структуры.

В общем, либерализм содержит в себе неразрешимое противоречие: он доверяет охрану наших прав и свобод тем, кто больше всего заинтересован в том, чтобы их отнять или по крайней мере ограничить, потому что чем меньше можем себе позволить мы, тем больше могут себе позволить они.

На первый взгляд либерализм кажется противоположностью “внутренней свободы“. Но если всмотреться, его суть не так уж сильно от неё отличается: и при либерализме людям нужно непрерывно бороться, чтобы отстоять пространство своей свободы. Главная разница в том, что при либерализме это пространство существенно больше, а также в том, что при либерализме это игра командная, а в авторитарных режимах каждый играет сам за себя.

Subscribe now

IV. Анархия

Теорий анархии есть две: левая и правая. У левой существует много вариантов: мутализм, анархо-коммунизм, анархо-синдикализм, либертарный социализм и т.д. и т.п., но все их объединяет отрицание частной собственности и представление идеального общества в виде конфедерации стихийных коммун, кооперативов и других добровольных объединений трудящихся. Указаний о том, как такие коммуны должны быть устроены, отцы-основатели левого анархизма почти не оставили, возможно как раз из-за стихийности этих коммун, но в любом случае свобода сообществ интересовала их куда больше, чем свобода отдельных людей.

Правый анархизм, или анархо-капитализм, гораздо более един и гораздо лучше продуман. Он не просто признаёт частную собственность, но считает её основой любой свободы, и интересует его не свобода коммуны от государственной иерархии, а свобода отдельного человека.

Единственным ограничением этой свободы согласно анархо-капитализму должен быть NAP, non-agression principle — принцип ненападения, запрещающий покушаться на чужую жизнь, здоровье, свободу и собственность. Это ни в коем случае не пацифизм: NAP не предлагает подставить другую щёку, наоборот, он считает легитимным любой, даже самый жёсткий, вооружённый ответ, — но только если на тебя физически напали. Всё остальное, кроме агрессии, разрешено: человек может жить как он хочет, есть, пить и курить, что он хочет, трахаться с кем он хочет, говорить, что он хочет, и распоряжаться своей собственностью как он хочет, пока он не нападает на других, — и не словом, а именно делом. Свобода одного человека заканчивается лишь там, где начинается тело или собственность другого, но там она заканчивается каменной стеной: никакие соображения высшей морали или общего блага не способны оправдать физическую агрессию. Один из самых популярных лозунгов правых анархистов — Taxation is theft, “Налоги это грабёж”. Ты не можешь забрать чужие деньги даже чтобы накормить умирающего от голода ребёнка, потому что любой отъём денег под дулом пистолета — по сути грабёж, какой бы благородной ни выглядела его цель.

Но что делать, когда возникают конфликты? Как поступить, если один человек, обвиняет другого в краже?

Классики анархо-капитализма говорят, что тут должен помочь арбитраж. Обе стороны конфликта выбирают уважаемого человека и обращаются к нему с просьбой разрешить их спор, обязуясь признать и исполнить его вердикт.

Изъян этого ответа виден сразу: зачем агрессору арбитраж? Если я отнял у тебя кошелёк или дом, и ты явно слабее меня, конфликт с моей точки зрения уже разрешён к моему полному удовлетворению. Нет никакого смысла идти к мировому судье.

Анархо-капиталисты отвечают, что для таких случаев существуют охранные фирмы. Ты будешь покупать их услуги как люди покупают медицинскую страховку. Если конфликт произойдёт между двумя её клиентами, то фирма будет сама разбираться в том, кто прав, а кто виноват, и выносить обязательный для обоих вердикт. А если на клиента напали посторонние, она будет просто его защищать.

Но что делать, если у этих посторонних агрессоров тоже есть своя охранная фирма?

Тогда, отвечают философы анкапа, эти две охранные фирмы попытаются договориться и тоже пойдут в арбитраж.

Почему они станут судиться, а не воевать? Потому, что война это дорого, и любой разумный человек предпочтёт решить дело миром, пока у него есть такая возможность.

Именно на этом месте аргумент философов анкапа и рассыпается. Это видно на практике: если разумные люди не будут вести войну, потому что это так дорого, почему вся история человечества — это почти непрерывная история войн? Почему за всю свою историю США ни с кем не воевали в общей сложности только 17 лет? Почему прямо сейчас в мире идёт 6 крупных и 37 средних и мелких вооружённых конфликтов?

Потому что стоимость — не единственный фактор при принятии решений. Важна не цена, а соотношение цены и выгоды. Если выгода больше цены, то цена никого не остановит.

Охранная фирма не станет затевать войну, чтобы вернуть одному клиенту кошелёк: дело, очевидно, того не стоит. Но она не будет особо раздумывать, если выигрышем в этой войне станут сотни и тысячи новых клиентов, с которых она сможет собирать дань.

Мы все знаем, как называются такие охранные фирмы: мафия. Когда государство ослабевает или уходит из какого-то региона, там не образуются анархистские сообщества. Место государства занимает организованная преступность — по сути тоже минигосударство, только не признанное ООН. Банды и картели делят между собой территорию. Это происходит в мексиканской глубинке, в фавелах Рио, на Гаити. Это происходило и в России в 1990-е, пока главный бандит, государство, опять не окреп. Даже на Диком Западе, который иногда называют примером анархистского рая, каждый городок становился минигосударством, избирая себе минивласть, шерифа, чтобы не стать добычей бандитов.

Почему это происходит? Почему “клиент” не может свободно выбирать между несколькими охранными фирмами, предлагающей разные услуги по разным ценам, а вынужден платить одному монополисту или переобуться в тазик с цементом?

Потому что фирме, чей бизнес — насилие, невыгодно брать географически распределённых клиентов. Их защита обходится дороже, чем то, что можно с них получить. Охранять 100 человек в районе, где остальные 9900 являются клиентами конкурентов, да ещё и по рыночным ставкам — работать себе в убыток. Гораздо привлекательнее вынудить 100 клиентов конкурентов в твоём районе перейти под твою охрану и платить тебе монопольную цену.

Мафия, как известно по многим примерам, всё равно обходится бизнесу дешевле, чем государство, потому что мафия всегда конкурирует с соседней мафией, и облагать территорию непомерными поборами — нарываться на то, что “клиенты“ попросят защиты соседней банды. Но к свободе это не имеет никакого отношения.

Даже если предположить, что раздела свободного общества на зоны контроля мафий чудом удастся избежать, и честная конкуренция охранных фирм за клиентов каким-то образом сохранится, такое общество всё равно будет свободным только как целое, но не для каждого отдельного человека.

Потому что сама суть анкапа состоит в том, что на своей частной территории каждый волен устанавливать свои порядки. Но у подавляющего большинства людей в таком обществе либо вообще не будет собственной частной территории, либо эта территория будет ограничена территорией своего приусадебного участка. Выйдя за калитку, ты будешь обязан подчиняться чужим правилам. И эти правила точно не будут демократическими. Если ты живёшь на земле, которой владеет арабский шейх, тебе придётся жить по законам шариата. Чтобы поселиться в районе, который контролирует расист, придётся сдавать анализ ДНК. А в районе, принадлежащем прогрессивному миллиардеру, — проходить еженедельные курсы по борьбе с трансфобией и исламофобией.

Вероятнее всего, анархо-капиталистический мир, если ему удастся избежать власти мафии, будет выглядеть как в книгах Snow Crash и Diamond Age Нила Стивенсона: его территория будет поделена между квазигосударственными франшизами. Это будет очень разнообразный, интересный и, вероятно, богатый и технически развитый мир, но 99% его населения будут иметь гораздо меньше свободы, чем мы имеем сейчас — не считая свободы выбирать между разными режимами несвободы.

Share

III. Элевтерия

По-гречески “свобода“ это “элевтерия“, но древние греки понимали под этим словом совсем не то, что понимаем под словом “свобода“ мы. Наша “свобода“ происходит от древнеримской Libertas (отсюда и “Либерализм“) и означает отсутствие чужого, и в первую и главную очередь, государственного вмешательства в нашу жизнь. Для древних греков отсутствие чужого вмешательства было ещё не свободой. Свободой в их понимании было полное отсутствие тех, кто может в эту свободу вмешаться. Греки объясняли иностранцам своё понимание свободы фразой “У нас нет хозяев“.

Это “нет хозяев” было буквальным: гражданами греческого полиса никто не правил. Все решения в нём принимались сообща, народным собранием, где у всех граждан было право голоса.

Мы привыкли осуждать подход “обо мне без меня“ в международной политике: так в Мюнхене, без участия самих чехов, решили судьбу Чехословакии, и сегодня политики говорят, что не допустят, чтобы Россия, США и ЕС решали судьбу Украины без участия самих украинцев.

Но в современной демократии “обо мне без меня“ — норма, которую почти никто не оспаривает. Основные вопросы нашей жизни решаются без нас, другими людьми. Мы можем лишь выбирать, кто их будет решать. Для древних греков это было исключено — все решения, касающиеся их жизни, принимались при их участии.

Исайя Берлин в своём труде Two Conceptions of Liberty назвал такую свободу “позитивной“. Но ещё задолго до того, как Берлин придумал это название, начиная с Бенжамена Констана и американских отцов-основателей в конце 18-го века, и Джона Стюарта Милля в середине 19-го, политические философы начали противопоставлять позитивную свободу каждого участвовать в управлении государством либеральной, “негативной“ свободе, и утверждать, что она ведёт к “диктатуре большинства“. Политические философы писали, что у древних греков не было ни свободы в нашем понимании, ни концепции прав человека. Да и самого слова “право“, утверждают они, в древнегреческом не было.

Современные историки, наоборот, говорят, что у греков была как сама концепция естественного права, которую они и изобрели, так и множество конкретных прав: право на защиту частной собственности и неприкосновенность жилища, право на свободу слова, право не подвергаться пыткам и бессудным казням, и вообще, как говорил Перикл, “право жить как ты хочешь” без чужого вмешательства.

Говорить о том, что у древних греков не было слова для обозначения “права“ — примерно то же самое, что говорить, что эскимосы, у которых есть семь разных слов для обозначения снега, не считая однокоренных (на самом деле это сложный вопрос, лингвисты тут спорят), не имеют представления о снеге. У древних греков действительно не было общего слова для того, что мы знаем под собирательным понятием “право”, но у них было как минимум четыре разных слова для обозначения разных типов прав: одно для права на то, что положено тебе по закону или контракту (например, на справедливое судебное разбирательство или на возвращение долга в срок), другое — для права свободно делать то, что ты хочешь, третье — для права отказаться делать то, чего ты не хочешь, четвёртое — для специальных прав, которые дают общественные должности (например, право таможенника проинспектировать груз).

Так что, хотя теория прав и свобод была развита у греков не так, как сегодня, они были прекрасно знакомы и с тем и с другим.

Тут не обойти суд над Сократом, приговорённым к смерти за то, что он “смущал умы молодёжи“.

На самом деле всё было не совсем так, как нас учили в школе.

Под “смущал умы молодёжи“ понималось совсем не “учил критическому мышлению“. Незадолго до суда над Сократом Афины проиграли Пелопоннесскую войну и в городе при поддержке Спарты произошёл государственный переворот. К власти пришли “Тридцать тиранов“, обрушивших на Афины кровавые репрессии. Тираны продержались у власти всего 8 месяцев, но успели убить 5% населения города. Тысячи граждан были вынуждены бежать, чтобы спасти свои жизни.

Лидерами устроивших переворот аристократов были ученики Сократа, наученные им, по мнению горожан, презрению к демократии, которое он сам никогда не скрывал. Это и стало основой обвинения.

Но после того, как Тридцать тиранов свергли, Сократа судить не стали — всем, кроме самих тиранов и их ближайших сподручных, пообещали амнистию. Судили его через несколько лет, когда оказалось, что Сократ снова взялся за старое и учит презирать демократию уже новое поколение афинян. Обвинители заявили, что Сократ ничему не научился, и если его не остановить, кровавый эпизод повторится снова.

Сократ легко мог избежать смерти и отделаться изгнанием. Греческий суд был устроен не так, как современный: после вынесения решения о виновности, подсудимый и обвинитель предлагали альтернативные варианты наказания, и граждане решали, какой из них выбрать. Когда Сократа спросили, какого наказания он заслуживает, он ответил, что заслуживает награды, проявив тот самый хюбрис, который афиняне считали главным смертным грехом. В результате за смертную казнь, предложенную обвинением, проголосовало больше человек, чем за то, чтобы признать Сократа виновным.

Изгнание, которое, как считали современники, легко мог выбрать Сократ, если бы он не пошёл на принцип, не было слишком суровым наказанием. Человека не изгоняли в пустыню. Полисов в период расцвета древнегреческой цивилизации существовали сотни, и, если тебе не нравилась жизнь в своём, ты мог легко переехать в другой: ограничений на эмиграцию не было. Единственным недостатком было то, что на “новой родине“ ты не получал право голоса. Уехать, кстати, можно было не только в Грецию и греческие колонии в Малой Азии и Южной Италии: недавние исследования ДНК показали, что уже начиная с 6-го века до нашей эры большинство населения финикийских колоний в Северной Африке, включая и Карфаген, составляли не потомки жителей Тира и Сидона, а этнические греки.

Эмигрировать можно было не только одному, но и большой компанией. Понятие элевтерии было неразрывно связано с понятием автономии, свободы самого полиса. Если в полисе набиралось достаточно много людей, не согласных с его порядками, им помогали (иногда, надо признать, настойчиво) основать новый полис, “колонию“. Эта колония, в отличие от колоний Испании или Англии, изначально была полностью независимой — автономной. Её жители могли жить по собственным порядкам и законом. На родине их совсем не считали предателями. Наоборот, греческие полисы пытались сохранить со своими колониями тесные дружественные связи.

“Голосование ногами“ было в Древней Греции не менее развито, чем голосование руками: каждый мог выбирать, как ему жить свою жизнь.

Почему же знаменитые политические философы отметали саму идею того, что греки могли быть свободны?

Возможно потому, что и Бенжамен Констан, и отцы-основатели США, и Джон Стюарт Милль и даже Исайя Берлин были либо сами частью власти, либо находились близко к ней. Акционеры обычно не любят размывать акционерный капитал: при дополнительной широкой эмиссии акций стоимость их собственного пакета и их контроль над фирмой уменьшаются. То же и с “акциями” государства: если ты уже его совладелец и участвуешь в принятии решений, ты не хочешь допускать к принятию решений миллионы дополнительных “акционеров“.

Но, возможно, просто потому, что политические философы читали в основном Платона и Аристотеля, которые, как и Сократ, не жаловали демократию и не слишком интересовались свободами и правами. А современные историки Древней Греции знакомы с гораздо более разнообразными текстами, включая судебные записи и речи в народном собрании, доступный корпус которых за последний век сильно пополнился.

Но частично Констан и Милль правы: древние греки рассматривали права в первую очередь не как защиту от государства, а как защиту от частных лиц.

Потому что государства в современном понимании, как монополии на легитимное насилие, с его мощным репрессивным аппаратам, в древнегреческих полисах просто не было.

В демократиях — а в 4-м веке до нашей эры демократии установились в большинстве греческих полисов — к тому же не было никого, кого бы можно было назвать главой государства: система управления была не иерархической, а горизонтальной. В демократических полисах не было ни правительства в его современном понимании, ни профессиональной бюрократии: чиновники отвечали за конкретный участок городского хозяйства, были равноправными и назначались по жребию из всех жителей города сроком на один год — так, чтобы у всех гражданин была равная возможность участвовать в управлении. Не было профессиональных судов: суды тоже состояли из граждан, назначаемых по жребию. Не было прокуратуры: обвинения в нарушении закона выдвигались частными гражданами. Даже аппарат насилия находился в зачаточном состоянии: за порядком в Афинах с их 150-тысячным населением следили всего 11 тоже избранных по жребию чиновников с приданными к ним скифскими рабами, они же отвечали за тюрьмы и смертную казнь. Все остальные приговоры суда потерпевшие должны были исполнять сами или с помощью друзей и других добровольных помощников. Это было не так страшно и трудно, как кажется на первый взгляд: люди, злостно отказывающиеся подчиняться приговору суда, лишались сначала гражданских прав, а потом и защиты закона: каждый желающий мог безнаказанно сделать с ними всё, что угодно, в том числе и убить, так что желающих не подчиняться суду в Афинах было немного — и не в Афинах: такие предпочитали бежать.

Обратной — или, скорее, лицевой — стороной отсутствия полицейского аппарата было отсутствие полицейского государства.

Поэтому и защищаться от полицейского государства афинянам и гражданам других демократических полисов не приходилось. А если они считали, что их права всё же оказались нарушены кем-нибудь из чиновников, они подавали в суд на него самого, а не на абстрактное “государство“.

Можно сказать, что элевтерия была чем-то средним между либерализмом и анархо-капитализмом: в отличие от “нормального“ государства, которое является монополией на легитимное насилие, у греческого полиса не было монополии на насилие, но была монополия на его легитимизацию: контроль за соблюдением законов был делом частным, но законы должны были быть одобрены всем обществом.

Была ли эта середина золотой? Сами греки были в этом уверены и не соглашались променять элевтерию ни на какую другую свободу. Когда они проигрывали войны и победители навязывали им другие системы власти, греческие полисы восстанавливали свою демократию как только им удавалось изгнать оккупантов. Даже когда они проиграли Ахейскую войну и стали протекторатом Рима, им удалось сохранить по крайней мере внутреннюю независимость, хотя элевтерию они потеряли: по греческим представлениям невозможно быть свободным человеком, когда у тебя есть хозяин в Риме, даже если этот хозяин не лезет в твои дела. Формальное присоединение Греции к Римской империи в конце 1-го века до нашей эры (Родос и южно-ионические острова стали римской колонией на столетие позже) было просто формальностью, хотя свобода в нашем и в римском понимании, либертас, сохранялась у греков до 3-го века нашей эры: Афинам, Спарте и десятку других видных греческих полисов был дарован статус civitas libera — свободного города, дающий право не платить империи налоги и самостоятельно решать свои внутренние дела.

Элевтерия, свобода не иметь хозяев, просуществовала приблизительно шесть столетий. Три с половиной, если считать по самому строгому счёту, от появления афинской демократии. Это не очень много, но и совсем не мало. Ни одна современная политическая система не существует и двух с половиной веков.

Может ли она в каком-то виде существовать в наше время? Это отдельный вопрос, с которым нужно разбираться отдельно.

Share

Источники, которые я использовал при написании этой статьи, платные подписчики получат в следующем посте.

Этот блог выходит только благодаря поддержке подписчиков. Но до недавнего времени он был не единственным и даже не главным источником моих доходов. Однако в конце марта я потерял крупного заказчика.

С одной стороны, для меня это плохо: мне теперь нужно искать дополнительные доходы. С другой, может, и хорошо: работа была рутинной и скучной.

Для вас это тоже может быть и плохо, и хорошо. С одной стороны, у меня освободилось время, которое я могу посвятить развитию блога. С другой, если мои доходы от блога в ближайшие месяцы существенно не увеличатся, мне придётся искать другую работу и, вероятно, меньше сюда писать.

Огромное спасибо всем тем, кто откликнулся на призыв в предыдущем лонгриде, и, конечно, всем тем, кто поддерживает этот блог уже давно. Теперь я ближе к тому, чтобы этот блог стал моей главной работой. Ближе, но пока не там. Для того, чтобы этот блог мог зарабатывать мне на хлеб, мне нужно до осени набрать ещё пару десятков платных подписчиков.

Вы можете стать одним из них здесь и получить доступ к закрытым материалам и другим бонусам, до сентября на подписку действует 20% скидка на год:

Если вы хотите подписаться через PayPal это можно сделать на Patreon.

Здесь можно подписаться бесплатно, чтобы получать открытые материалы:

Subscribe now

Огромное спасибо всем, кто уже помогает.

Гаранты Конца Света:

• Artem Porter

• Георгий Мягков

• Ilya Obshadko

• Edward Ben Rafael

• Dmitriy Vakhrushev

• Ilya K

• Kirill Pertsev

• Lev G

• Timofei

• и ещё двое Будд, пожелавших остаться анонимными.

Если вы пока не готовы стать подписчиком, вы можете поддержать этот блог и одноразовым пожертвованием

или криптой.

Если вы пришлёте мне сообщение о переводе и свой имейл, то за €10 или эквивалент в крипте я подарю вам подписку на месяц, €20 ― на три, €30 ― на полгода, а €50 ― на год.

Мои аккаунты в соцсетях:

https://twitter.com/ostap
https://t.me/kaostap
https://www.facebook.com/karmodi/

Это не лонгрид и даже не медиум-рид, а просто пост в Фейсбуке, который так разросся, что я решил запостить его и сюда. В отличие от болььшинства текстов в этом блоге я не готовил его неделями и не изучал целенаправленно десятки источников — это не исследование, а набросок, чтобы обозначить общую картину.

В США на самом деле и до объявления Маска по сути было не две и даже не три, а целых четыре партии. Просто они пока ещё находятся в процессе деления.

Даже пять партий, но у пятой нет никаких перспектив.

С неё и начнём.

0. Партия Прошлого: те Республиканцы и Демократы старой закалки, чьи разногласия друг с другом сводятся к тому, нужно ли брать с богатых 35% или 40% процентов налога и нужно ли чуть-чуть сократить или чуть-чуть расширить MedicAid. Они хотят, чтобы всё было как раньше, в девяностых или хотя бы в нулевых, но это обречённый проект: у них нет ни организации, ни настоящих харизматических лидеров. Они ещё могут оказывать влияние на политику своих партий, но это вымирающий вид, как в буквальном — большинству их представителей уже за 70 — так и в переносном смысле. Скоро от них ничего не останется.

1. MAGA — партия, которая сейчас у власти. Началась она с Трампа, но эта партия его переросла и уже частично недовольна тем, что он недостаточно радикален. Её настоящий лидер — Вэнс. Эта партия тоже хочет вернуть Америку в прошлое, но это прошлое ещё на сто лет дальше: тоже девяностые и нулевые, только не 20-го, а 19-го столетия, причём такие, которых на самом деле никогда не было. Эта партия вечно обиженных, которые, несмотря на то, что США самая сильная и богатая в мире страна, уверены, что все их обманывают и все их используют. Они хотят "восстановить справедливость" и "заставить всех заплатить", отгородившись от мира огромными тарифами, запретив иностранным компаниям скупать американские и вообще заниматься в Америке бизнесом, полностью остановив любую иммиграцию и по сути отменив международную политику. Внутри США они хотят построить автаркию, где американцы сами будут варить всю сталь, делать все автомобили, выращивать все бананы и шить все кроссовки. Снаружи — перестать помогать Украине, Израилю и Тайваню и установить с Россией, Ираном и Китаем если не дружеские, то нейтральные отношения: "Мы к вам не лезем и вы к нам не лезьте". Также они хотят регулировать мораль: они уже начали запрещать порно, аборты и смену пола и мечтают, хотя и пока ещё не решаются, отменить однополые браки. На словах они за свободу слова, но на деле за жёсткую цензуру, и уже начали в административном и судебном порядке активно преследовать тех, кто говорит вещи, которые им не нравятся.

2. Социалисты — те, кем сторонники MAGA сейчас пугают своих попутчиков: "Только посмотрите, кто придёт к власти, если вы не поддержите нас". Это молодая и активная часть Демпартии, которая совершенно не скрывает того, что хочет строить социализм, национализировать существенную часть экономики, обложить богатых огромными налогами, регулировать цены и обмотать частный бизнес, если он после этого выживет, таким количеством красной ленты, чтобы он без спроса не мог пошевелить даже пальцем и совсем превратился в музейную мумию. Они ненавидят Израиль и поддерживают все самые отвратительные диктаторские режимы, кроме Китая и России, но эти два они осуждают в основном на словах и не готовы им серьёзно противодействовать. Они хотят активно насаждать свою "интерсекциональную" идеологию в университетах, школах и даже детских садах, и делить людей на десятки рас и полов, постоянно стравливая их друг с другом, чтобы ими было проще управлять.

Share

3. Партия Прогресса — то, что сейчас пытается оформить Маск. Это партия технокапиталистов из Кремниевой долины, которая появилась где-то лет десять назад на стыке идей Питера Тиля и экономиста Тайлера Коуэна. Её программа — максимальное техническое развитие, которое должно само по себе решить все общественные проблемы. Её лидеры хотят резко сократить государство, снять с бизнеса большую часть сдерживающих его ограничений и, по возможности, снизить налоги, хотя эта часть программы для них менее важна, чем первые две. Представители этой партии, живущие в основном в Калифорнии, традиционно поддерживали Демократов, потому что те были менее консервативными, давали щедрые субсидии на развитие новых технологий и иногда дерегулировали новые прогрессивные отрасли вроде IT (Клинтон) и космоса (Обама). Даже DEI поначалу не очень им мешала. Но с приходом Байдена, который развернул технологическую политику Демократов на 180 градусов и начал по примеру ЕС обкладывать новые, только зарождающиеся, отрасли десятками невыполнимых правил, их любовь к Демократам завяла и они перешли на сторону MAGA. Однако быстро выяснилось, что и с MAGA у них очень мало общего. Точек соприкосновения было на самом деле всего четыре: дерегуляция, прекращение DEI, частичное отвязывание Америки от Китая и более сдержанная внешняя политика. Но в дерегуляции Партия Прогресса хотела идти гораздо дальше, чем MAGA, а в отвязывании от Китая и уходе с международной сцены, наоборот, не готова идти так далеко. Кроме того у неё есть три принципиальных расхождения c MAGA: Маск с товарищами хотят увеличения, а не прекращения, легальной иммиграции, они резко против повышения тарифов и они добиваются сокращения роли государства в экономике и социальной политике, в то время, как MAGA хочет эту роль увеличить немногим меньше социалистов, хотя и для прямо противоположных целей. Во внешней политике Партия Прогресса однозначно поддерживает Израиль и в принципе поддерживает Украину, и готова помогать им технически, но не готова ради них серьезно ссориться с Россией или Китаем, так как большой международный конфликт повредит её целям.

4. Партия Изобилия — пока ещё не партия, а движение внутри Демократической партии, возникшее как реакция на поражение Демократов в ноябре 2024. Её идеологи, несколько лево-либеральных журналистов, понимают, что Социалисты типа AOC и Зохрана Мамдани, могут выигрывать только в Нью-Йорке, Чикаго и ещё полудюжине крупных городов. В остальной стране у них нету шансов и если они возьмут верх в Демократической партии, о победе на федеральных выборах партии можно забыть. Социалистов не поддержит даже очень левая Калифорния: недаром лидером Партии Изобилия на глазах становится её губернатор Гэвин Ньюсом, человек без твёрдых принципов но с отличным умением держать нос по ветру. В качестве альтернативы социализму Партия Изобилия предлагает программу, фактически украденную у Партии Прогресса (благо её лидеры тоже живут в Калифорнии): отмену сдерживающих экономический рост бюрократических ограничений, чтобы жизненный уровень простых американцев, который уже несколько десятилетий стагнирует, наконец опять пошёл вверх — идеологи Партии Изобилии хорошо понимают, что большинство избирателей интересует именно это, а не поддержка ЛГБТ и Свободной Палестины. Но, в отличие от Партии Прогресса, для которой прогресс — самоцель, для Партии Изобилия он только средство. Цели у неё те же, что и у остальных левых: победа над глобальным потеплением, бедностью и расовой несправедливостью. Идеологи этой партии утверждают, что всего этого можно добиться только ускорив технический прогресс, а ускорить его можно только развязав руки тем, кто строит, как в частном, так и в государственном секторе. Во внешней политике у Партии Изобилия традиционные приоритеты: она хочет, чтобы Америка оставалась глобальным экономическим и политическим лидером и активно противостояла авторитарным режимам. Это единственная партия, которая поддерживает как Израиль, так и Украину, и готова помогать обоим всем, чем нужно — хотя помогать Израилю она готова далеко не в той мере, в которой этого хотелось бы самим израильтянам. Но помогать Израилю в такой мере в Америке не будет никто.

Share

Subscribe now